Иван Сергеевич Тургенев - цитаты и высказывания

Наша повседневная жизнь - как длинная серпантинная лента - тянется и тянется. Если все время следовать этой ленте, очень скоро пропадают из головы сумасшедшие мысли, организм становится такой медленный на подъём и вас накрывает Никакое Настроение. Потому что ничего не происходит. Все
как всегда, каждое утро. Один и тот же маршрут, одни и те же люди, одинаковые действия… Пребывая в этом сером состоянии, очень легко забыть, что бывает и по другому. Но! Мы ведь сами себе хозяева, правда? Разве трудно сделать что-то необычное, что может быть давно хочется, но так же давно откладывается?

Хорошо быть муравьём, тащить муху и не сострадать.

Вам… гораздо легче было бы прожить без истины, чем без своего повара.

Когда переведутся Дон-Кихоты пускай закроется книга истории, В ней нечего будет уже читать.

Правда - воздух, без которого дышать нельзя.

Человек свободный… либо скучает, либо дурачится.

Нет счастья вне семьи и вне родины: каждый сиди на своём гнезде и пускай корни в родную землю…

Я вас знавал… тому давно,
Мне, право, стыдно и грешно,
Что я тогда вас не заметил…
Вы только что вступили в свет -
Вам было восемнадцать лет…
На бале где-то я вас встретил.

И кто-то к вам меня подвел -
Я с вами нехотя пошел,
Я полон был тревоги страстной…
Тогда - тогда я был влюблен;
Но та любовь прошла, как сон,
И безотрадный и напрасный.

Другую женщину я ждал,
Я даже вам не отвечал;
Но я заметил ваши руки…
Заметил милый ваш наряд,
И ваш прекрасный, умный взгляд,
И речи девственные звуки.

Но всё, что в сердце молодом
Дремало легким, чутким сном
Перед внезапным пробужденьем, -
Осталось тайной для меня…
Хоть, помню, вас покинул я С каким-то смутным сожаленьем.

А случай вновь не сблизил нас…
И вдруг теперь я встретил вас.
Вы изменились, как Татьяна;
Я не слыхал таких речей.
Я не видал таких плечей,
Такого царственного стана…

На ваших мраморных чертах,
На несмеющихся губах
Печать могучего сознанья…
Сияя страшной красотой,
Вы предстоите предо мной
Богиней гордого страданья.

И я молю вас в тишине:
Всю вашу жизнь раскройте мне…
Но взгляда вашего я трушу…
Нет, нет! я стар - нет, я вам чужд,
Давно в борьбе страстей и нужд
Я истощил и жизнь и душу.

1843

Осенний вечер… Небо ясно,
А роща вся обнажена -
Ищу глазами я напрасно:
Нигде забытого листа
Нет - по песку аллей широких
Все улеглись - и тихо спят,
Как в сердце грустном дней далеких
Безмолвно спит печальный ряд.

Апрель 1842

Откуда веет тишиной?
Откуда мчится зов?
Что дышит на меня весной
И запахом лугов?
Чего тебе, душа моя,
Внезапно стало жаль -
Скажи: какую вспомнил я Любимую печаль?
Но всё былое, боже мой,
Так бедно, так темно…
И то, над чем я плакал, - мной
Осмеяно давно.
Невежда сам, среди других
Забывчивых невежд,
Любуюсь гибелью моих
Восторженных надежд.
Но всё же тих и тронут я -
С души сбежала тень,
Как будто тоже для меня
Настал волшебный день,
Когда на дереве нагом,
И сочен и душист,
Согретый ласковым лучом,
Растет весенний лист…
Как будто сердцем я воскрес
И волю дал слезам,
И, задыхаясь, в темный лес
Бегу по вечерам…
Как будто я люблю, любим,
Как будто ночь близка…
И тополь под окном одним
Кивает мне слегка…

Существовал некогда город, жители которого до того страстно любили поэзию, что если проходило несколько недель и не появлялось новых прекрасных стихов, - они считали такой поэтический неурожай общественным бедствием.
Они надевали тогда свои худшие одежды, посыпали пеплом головы - и, собираясь толпами на площадях, проливали слезы, горько роптали на музу, покинувшую их.
В один подобный злополучный день молодой поэт Юний появился на площади, переполненной скорбевшим народом.
Проворными шагами взобрался он на особенно устроенный амвон - и подал знак, что желает произнести стихотворение.
Ликторы тотчас замахали жезлами.
- Молчание! внимание! - зычно возопили они - и толпа затихла, выжидая.
- Друзья! Товарищи! - начал Юний громким, но не совсем твердым голосом;
Друзья! Товарищи! Любители стихов!
Поклонники всего, что стройно и красиво!
Да не смущает вас мгновенье грусти темной!
Придет желанный миг… и свет рассеет тьму!

Юний умолк… а в ответ ему, со всех концов площади, поднялся гам, свист, хохот.
Все обращенные к нему лица пылали негодованием, все глаза сверкали злобой, все руки поднимались, угрожали, сжимались в кулаки!
- Чем вздумал удивить! - ревели сердитые голоса. - Долой с амвона бездарного рифмоплета! Вон дурака! Гнилыми яблоками, тухлыми яйцами шута горохового! Подайте камней! Камней сюда!
Кубарем скатился с амвона Юний… но он еще не успел прибежать к себе домой, как до слуха его долетели раскаты восторженных рукоплесканий, хвалебных возгласов в кликов.
Исполненный недоуменья, стараясь, однако, не быть замеченным (ибо опасно раздражать залютевшего зверя) возвратился Юний на площадь.
И что же он увидел?
Высоко над толпою, над ее плечами, на золотом плоском щите, облеченный пурпурной хламидой, с лавровым венком на взвившихся кудрях, стоял его соперник, молодой поэт Юлий… А народ вопил кругом:
- Слава! Слава! Слава бессмертному Юлию! Он утешил нас в нашей печали, в нашем горе великом! Он подарил нас стихами слаще меду, звучнее кимвала, душистее розы, чище небесной лазури! Несите его с торжеством, о6давайте его вдохновенную голову мягкой волной фимиама, прохлаждайте его чело мерным колебанием пальмовых ветвей, расточайте у ног его все благовония аравийских мирр! Слава!
Юний приблизился к одному из славословящих.
- Поведай мне, о мой согражданин] какими стихами осчастливил вас Юлий? Увы! меня не было на площади, когда он произнес их! Повтори их, если ты их запомнил, - сделай милость!
- Такие стихи - да не запомнить? - ретиво ответствовал вопрошенный. - За кого ж ты меня принимаешь? Слушай - и ликуй, ликуй вместе с нами!
«Любители стихов!» - так начал божественный Юлий…
Любители стихов! Товарищи! Друзья!
Поклонники всего, что стройно, звучно, нежно!
Да не смущает вас мгновенье скорби тяжкой!
Желанный миг придет - и день прогонит ночь!

- Каково?
- Помилуй! - возопил Юний, - да это мои стихи! - Юлий, должно быть, находился в толпе, когда я произнес их, - он услышал и повторил их, едва изменив, - и уж, конечно, не к лучшему, - несколько выражений!
- Ага! Теперь я узнаю тебя… Ты Юний, - возразил, насупив брови, остановленный им гражданин. - Завистник или глупец!.. Сообрази только одно, несчастный! У Юлия как возвышенно сказано: «И день прогонит ночь!..» А у тебя - чепуха какая-то: «И свет рассеет тьму»?! Какой свет?! Какую тьму?!
- Да разве это не все едино… - начал было Юний…
- Прибавь еще слово, - перебил его гражданин, - я крикну народу… и он тебя растерзает!
Юний благоразумно умолк, а слышавший его разговор с гражданином седовласый старец подошел к бедному поэту и, положив ему руку на плечо, промолвил:
- Юний! Ты сказал свое - да не вовремя; а тот не свое сказал - да вовремя. Следовательно, он прав - а тебе остаются утешения собственной твоей совести.
Но пока совесть - как могла и как умела… довольно плохо, правду сказать - утешала прижавшегося к сторонке Юния, - вдали, среди грома и плеска ликований, в золотой пыли всепобедного солнца, блистая пурпуром, темнея лавром сквозь волнистые струи обильного фимиама, с величественной медленностью, подобно царю, шествующему на царство, плавно двигалась гордо-выпрямленная фигура Юлия… И длинные ветви пальм поочередно склонялись перед ним, как бы выражая своим тихим вздыманьем, своим покорным наклоном - то непрестанно возобновлявшееся обожание, которое переполняло сердца очарованных им сограждан!

Апрель 1878

Жил-был на свете дурак. Долгое время он жил припеваючи; но понемногу стали доходить до него слухи, что он всюду слывет за безмозглого пошлеца.
Смутился дурак и начал печалиться о том, как бы прекратить те неприятные слухи?
Внезапная мысль озарила, наконец, его темный умишко… И он, ни мало не медля, привел ее в исполнение.
Встретился ему на улице знакомый - и принялся хвалить известного живописца…
- Помилуйте! - воскликнул дурак. - Живописец этот давно сдан в архив… Вы этого не знаете? Я от вас этого не ожидал… Вы - отсталый человек.
Знакомый испугался - и тотчас согласился с дураком.
- Какую прекрасную книгу я прочел сегодня! - говорил ему другой знакомый.
- Помилуйте! - воскликнул дурак. - Как вам не стыдно? Никуда эта книга не годится; все на нее давно махнули рукою. Вы этого не знаете? Вы - отсталый человек.
И этот знакомый испугался - и согласился с дураком.
- Что за чудесный человек мой друг N. N. - говорил дураку третий знакомый. Вот истинно благородное существо!
- Помилуйте! - воскликнул дурак. - N. N. - заведомый подлец! Родню всю ограбил. Кто ж этого не знает? Вы - отсталый человек!
Третий знакомый тоже испугался и согласился с дураком, отступился от друга. И кого бы, что бы ни хвалили при дураке - у него на все была одна отповедь.
Разве иногда прибавит с укоризной:
- А вы все еще верите в авторитеты?
- Злюка! Желчевик! - начинали толковать о дураке его знакомые. - Но какая голова!
- И какой язык! - прибавляли другие. - О, да он талант!
Кончилось тем, что издатель одной газеты предложил дураку заведывать у него критическим отделом.
И дурак стал критиковать все и всех, нисколько не меняя манеры своей, ни своих восклицаний.
Теперь он, кричавший некогда против авторитетов, - сам авторитет - и юноши перед ним благоговеют - и боятся его.
Да и как им быть, бедным юношам? Хоть и не следует, вообще говоря, благоговеть… но тут, поди, не возблагоговей - в отсталые люди попадаешь!
Житье дуракам между трусами.

Апрель 1878

Что тебя я не люблю -
День и ночь себе твержу.
Что не любишь ты меня -
С тихой грустью вижу я.
Что же я ищу с тоской,
Не любим ли кто тобой?
Отчего по целым дням
Предаюсь забытым снам?
Твой ли голос прозвенит -
Сердце вспыхнет и дрожит.
Ты близка ли - я томлюсь
И встречать тебя боюсь,
И боюсь и привлечен…
Неужели я влюблен?..

Между февралем и апрелем 1840

Ах, давно ли гулял я с тобой!
Так отрадно шумели леса!
И глядел я с любовью немой
Всё в твои голубые глаза.

И душа ликовала моя…
Разгоралась потухшая кровь,
И цвела, расцветала земля,
И цвела, расцветала любовь.

День весенний, пленительный день!
Так приветно журчали ручьи,
А в лесу, в полусветлую тень
Так светло западали лучи!

Как роскошно струилась река!
Как легко трепетали листы!
Как блаженно неслись облака!
Как светло улыбалася ты!

Как я всё, всё другое забыл!
Как я был и задумчив и тих!
Как таинственно тронут я был!
Как я слез не стыдился моих! -

А теперь этот день нам смешон,
И порывы любовной тоски
Нам смешны, как несбывшийся сон,
Как пустые, плохие стишки.

Июль 1843