За столиком, в кафе уютном,
Мне вспомнились былые дни…
Здесь мы сидели, было людно,
Но мне казалось — мы одни…
В глазах твоих весь мир я видел,
В молчаньи слышал шум стихий…
И я разлуки не предвидел,
Наивные писал стихи.
Но вот теперь всё изменилось,
Я здесь один, ты далеко…
Как жаль, не сладилось, не сбылось,
Что было в сердце глубоко.
Тарас Тимошенко
Совершение дел мужем, которые жена считает полезными и вызывают к нему уважение помноженное на созидание женой уюта и комфорта в которые стремиться муж, чтобы восхититься женой.
Покаяние без деятельного раскаяния — занятие тщетное.
Государственный слуга, опущенный до народного слуги, наконец, приобретает своё предназначение.
А может все же бросить мне курить?
И изменить вину с зелёным чаем?
И научиться по-английски уходить?
И делать только то, что я желаю?
Начать прощаться с лёгкостью, с улыбкой.
Забыть хотя б на год о ворохе забот.
Понять уж наконец, что счастье зыбко
И распрощаться с теми, кто меня не ждёт.
Когда кипит негодование, испаряется справедливость.
Сатурн пожирал своих детей, ненависть пожирает своих родителей.
Нам всегда недостаёт…
Что? Не знаем наперёд!
— Чем лицо отличается от физиономии, Холмс?
— Лицо бывает официальным, частным или юридическим, а рожа — пьяной, наглой и какой угодно, Ватсон.
Хэй, Джонни!
Хэй, Джонни, а в городе нынче снег,
Ты б видел, какой густой.
Летит без разбору на нас и тех,
Которые за стеной.
Его брал я горстью и ел с руки,
Он сладкий, дружище Джон,
А брюхо голодное от тоски
Скулило на весь донжон.
Мы держимся бог знает сколько дней,
Бог знает, на чём и как.
Наш город отрезан от всех путей
И крепко зажат в кулак.
Мы верили в бога и короля,
Один ли, другой спасёт.
Пока те, за стенами, жгли поля,
Мы ели крестьянский скот.
О крепкие стены разбилось, друг,
С полтысячи их атак.
Когда улетали скворцы на юг,
Мы ели уже собак.
А Морти, ослепший на левый глаз,
Всё ныл да стонал, подлец,
Что, дескать, король позабыл о нас,
Что всем нам теперь конец.
Да ты, верно, помнишь, дружище Джон:
Проныра, трепло и трус.
Висит вон, пугая теперь ворон,
Они, кстати, дрянь на вкус.
Всего гарнизона — полста голов
Осталось от пятисот.
Спасает стена да глубокий ров.
Нам, видно, пока везёт.
С неделю как речку сковало льдом,
И с этих вот самых пор
К нам утром под стену, маша флажком,
Приходит парламентёр.
Ну, всё, как обычно: труба ревёт,
И он начинает врать
О том, что наш город вот-вот падёт,
Что крепость нам лучше сдать,
Что даже и волоса не слетит
С покорных судьбе голов,
И выпустят тех, кто уйти решит,
Как в сказке для дураков.
Но мы-то, дружище, не дураки,
Мы знаем, что это чушь.
К тому же в подвалах полно пеньки
Для наших солдатских душ,
Вернее, для наших солдатских шей,
А наш капитан горяч,
Сказал: дезертиров давить, как вшей.
В нём, кажется, сдох палач.
Но в городе слушают эту мразь,
С гражданских чего возьмёшь?
Сегодня мне в спину швырнули грязь.
Спасибо ещё, не нож.
На чёрствую булку пойдут менять
И бога, и короля.
Я, Джонни, чего не могу понять:
Ведь это же их земля!
О, слышишь? Играет труба гонца.
Упорный, однако, враг…
Капрал, мой приятель, сбледнул с лица
И выдохнул хрипло: «Ах!»
Их было с полсотни — не больше нас,
Детишек, старух, девиц,
Запавшие скулы, и дыры глаз
На бледных овалах лиц.
Все молча стояли, держа в руках
Кто камень, кто кочергу.
Снег даже не таял на их щеках,
На сомкнутых нитках губ.
Качаясь от ветра, едва дыша,
Шагнула одна вперёд,
Спросила: «Солдатик, а малыша…
Король малыша вернёт?»
Ты всё-таки, Джонни, везучий гад,
Ты в первом же сдох бою,
У нас тут, приятель, почти что ад,
А ты там сидишь в раю.
За снежной завесой исчез донжон,
Когда мы сошли с моста.
Нас было полтыщи, дружище Джон,
Осталось всего полста.
А впрочем, неважно, да сколько есть.
Мы встали по росту в ряд.
Встречал нас полковник — какая честь!
И с ним небольшой отряд.
Прикрывшись ладонью от злой пурги,
Полковник рукой махнул,
И эти, которые нам враги,
Вдруг взяли на караул.
Мы молча, торжественно шли сквозь строй,
Возможно, в последний путь.
Закончится, думаю, он петлёй,
Но это уже не суть.
Я знаю: солдата поймёт солдат,
Поймёт, как никто другой.
А честь нам дороже любых наград,
Она-то всегда с собой.
Ты, Джонни, храни их, дружище, брат!
Всех этих, что за стеной.
Что такое подхалим?!
Всеми так он нелюбим.
И ко всем хвостом он трется,
Думает, чего добьется.
Жалко мне его чуть-чуть.
У такого жалкий путь.
Он — блажен, и, что с того?!
Что он хочет все всего.
Что он хочет — не поймет,
Даже самый идиот.
Всем же хочет угодить —
Начинает всем вредить.
Хочет слушать, хочет есть…
И желаний с ним — не счесть.
Издеваются над ним,
Кто умом не подхалим.
Все же люди мы — не звери,
Открывайте все же двери,
Если кто-то из блаженных,
Вдруг зайдет, примите нежно.
Пусть он много не поймет…
Это лишь само придет,
Если он умалишенный,
Значит к Богу приближенный.
И прощайте вы убогих,
Всех безруких и безногих…
Инвалиды разные,
Но пути их связаны.
21 мая 2013 года.
Никто не мешают плодам зреть, когда приходит пора,
они сами вызреют, а после — соберут урожай.
Как бывают и обстоятельства, дела, ситуации —
где ход событий, идет естественно сам собой —
к конечному и нужному нам результату, итогу, —
просто необходимо это учитывать —
и дать этому свершится —
в нужное время и срок, без ускорений.
Как больно, что не найду
свой стих в неведомых далях
страсти, и, на беду,
мой мозг чернилами залит!
Как жалко, что не храню
рубашки счастливца: кожи
дубленой, что на броню,
отлитую солнцем, похожа.
(Перед моими глазами
буквы порхают роями.)
О, худшая из болей —
поэзии боль вековая,
болотная боль, и в ней
не льется вода живая!
Как больно, когда из ключа
песен хочешь напиться!
О, боль слепого ручья
и мельницы без пшеницы!
Как больно, не испытав
боли, пройти в покое
средь пожелтелых трав
затерянною тропою!
Но горше всего одна
боль веселья и грезы —
острозубая борона,
рыхлящая почву под слезы!
(Луна проплывает вдоль
горы бумаг средь тумана.)
О, истины вечная боль!
О, вечная боль обмана!
При всей моей любви к родине, мне много чего не нравится в моей стране, в моем государстве и даже (о, ужас!) в менталитете и характере моего народа. Я прекрасно вижу все изъяны, пороки и недостатки. Но! Еще больше я не люблю настроений и нытья всёпропадальцев, надовалителей
Бывает, максимально до предела — хотят задеть
и зацепить персонально человека лично —
Его качества, какие бы небыли —
а, не тему / предмет /мысли — с чего был начат разговор.