русскому поэту, с любовью и уважением…
Который год, всё думаю, гадаю
Где с Вами повстречаться мы могли —
Как ни крути пластинку нашей памяти,
Двор, видимо, у нас, у всех, один —
У памятника Льву Иванычу Ошанину —
Какие песни мог, писать, средь бед…
Ведь, в каждом из дворов живёт девчонка,
Которой кто-то молча смотрит в след,
Косичка с бантиком, с оборочкой, юбчонка,
Но ничего милее в целом свете нет
Как без него мы нарисуем солнце,
Солдатам, о дорогах, как споём,
Про то, как из далёка Волга долго льётся,
Впадая в сердце, с нежностью, моё
Всё гениальное, обычно, слишком просто,
Достигнув поэтических вершин,
Он цену знал стихам, достав до пыли звездной
Собой не восторгался без причин,
Допустим, Лев, но все ж, Иванович, Ошанин,
Российский Рыбинский обыкновенный дворянин
Трудно, однако, вдохновить на труд до последнего вздоха.
Наименее дурная власть — та, которая менее всего проявляет себя, меньше всего чувствуется и которая всех дешевле.
Мне каждому. человечку. коснувшемуся жизни моей.
Есть за что сказать «спасибо».
Одни — сделали мудрей.
Другие — сильной.
Кто-то был «моим».
(И если честно. таким и остался…)
Кто-то учил падать.
Кто-то подниматься.
Кто-то учил ровно дышать.
Когда в гору и трудно.
Кто-то ложиться спать.
А проблемы решать утром.
Кто-то учил любить.
Кто-то плакать безмолвно.
Кто-то учил уходить
По-любовно.
Разбивать иллюзии. замки воздушные. миражи.
Не раздувать мелочи до проблемы.
(а «лопать» как мыльные пузыри.)
Кто-то мог причиной для ненависти стать.
Но были, спасибо Богу. и
Что ненависть — не богатсво. всегда груз.
И отпускать с Богом. «не тех» в добрый путь.
Были
И
Каждому. «благо-дарю».
За присутсвие. в судьбе.
За слова. и молчание…
За радость встреч.
Грусть расставания…
За ощущение необходимости.
За холод одиночества.
За тех. кто на «ты».
И тех. что по «имени отчеству».
За любящих. делавших лучше меня.
Равнодушных — у них научилась тому. «как нельзя».
За неожиданных. которые как подарок судьбы.
Когда думала пропаду помогли…
За врагов. и бывших друзей.
Одни познакомили с «ударом». другие с «бывает больней».
За тех. кто открыл глаза.
И за тех. кто сердце закрыл.
За тех кто «ремонтировал» «прАвил»
После «боя без правил».
За тех. кто отогревал. от бед
Словом. молитвой.
Кто говорил: «любовь — свет.
Не битва.»
Что уют и ощущение «я дома»
Единственный показатель «родного».
За тех. кто рядом были. не над душою.
За тех. кто обогнали. отстали.
К берегу причалили чужому.
И научили меня навсегда.
Ценить свои берега.
Спасибо. не ерничаю. от души говорю.
Всех вас. благо-дарю!!!
Имя? Фото? Место работы? Женат, не женат? А дети? Мм… Кажется, ты мне подходишь.
Зять — чтобы взять.
Давно я мучаюсь с твоим вредным характером, давно сигнализирую.
Ты из души не вынимай былое…
Твой голос нежный плавит даже сталь,
Годами друг для друга паранойя,
Но то, что было ты не доставай…
Мели снега, дожди гуляли в скверах,
Сменяли лето числа сентября,
Я раздавала эту память ветру,
Чтоб только мне забыть суметь тебя!
Минуты в годы… Словно пирамиду,
Пыталась, так старательно сложить…
Ночами, то ли крик, то ли молитвы,
Успела наизусть я заучить…
Все было так давно и так недавно…
Но мне хватило той любви навек,
Давай мы промолчим сейчас о главном,
Родной мой, незабытый человек.
Неравная любовь!
Где-то, во поле у леса,
Пестрый табор приютился
С доброй дюжиной цыганок,
Тех, что возрастом моложе,
А одна, как ночь пригожа!
Я же, тискарь-окаянок,
Раз взглянул… и так влюбился,
Что и выкрал бы в невесты!
Только даром тратил время,
Дядьки в таборе ругались,
Псам скормить грозили дважды,
Трижды плетками хлестали!
Я, не то что бы из стали
Кован был, но был отважным.
Дни все шли, минуты мчались,
Я грустил, крепчало семя!
Раз в вечор, у чистой речки,
Чудом девицу дождался,
За бруснишником таился
И глядел как та купалась.
А чего мне оставалось,
Что я, студнем уродился?
В общем быстро подобрался,
Страстно взял ее за плечи!
Благо краля не брыкнулась,
Лобызал девичье тело,
Грудь ее вздымалась дико,
Я, так вовсе торопился!
Сделал вдох, перекрестился
И свалил ее в бруснику…
Молодые, эко дело,
Раз встречина улыбнулась!
Днем другим, собрал ватагу
Со сватами и с дарами
И пошли цыганов добрить,
Чтоб о свадьбе сговориться…
Вся в крови моя девица,
Трудно, право, слово молвить.
Насмерть битая камнями
И лежит на дне оврага!
Я кричал, порвав всю душу: —
«Люди, что вы сотворили?»
Табор спешно собирался,
Труп ее швырнув в подводу.
Я седею год от года,
Вдовым стал, ан не венчался,
Поцелуи, ласки? Были!
Только честь ее не рушил!
Нам одна любовь дается,
В диких нравах ли, законах,
Нет без слова от старейшин
На судьбу благославенья!
У нее прошу прощенья,
У любимейшей из женщин!
И скулю, что пес у дома,
Вдруг воскреснет и вернется…
Не разгадать нам знаки свыше,
Не предсказать своей судьбы,
Не изменить все наши роли,
Что изначально суждены.
Не отказаться от насущных
И трудных иногда дорог,
Не прочитать без слез сердечных
Всю глубину правдивых строк.
Судьба у каждого различна
Не повторяется она.
Судьба с рождения ребенка
Лишь Богу одному ясна.
Ее менять нам бесполезно-
Она решила все за нас.
Тогда давайте же ценить
Жизнь на планете каждый час.
Не искушать судьбу родную,
Не торопить свой судный день,
Открыв окно, дышать свободно
Весною, где цветет сирень.
Тогда давайте же успеем
Родным о счастье рассказать
И передать свою любовь
Успеем просто не молчать.
Не разгадать нам знаки свыше,
Не предсказать своей судьбы,
Не изменить все наши роли,
Что изначально суждены.
Геннадий Соколов
За счастьем очередь…
Я быстро встала!
Вдруг слух пронесся -
— Осталось мало!!!
Ужель не хватит?
Ведь я без блата…
Мысль напряженьем
В висках зажата…
Рук, ног, голов
Столпотворенье…
Во взгляде каждого
Горит стремленье
Дойти до кассы,
Чтоб расплатиться…
Куском жирнее
Прибарахлиться!
Побольше счастья
Здесь хочет каждый…
Кто похитрее —
Тот платит дважды!!!
Конец сезона…
Большие скидки…
А говорили - товар в избытке!!!
В душе тихонько прошу у Б-га —
— Спрячь под прилавком…
Оставь немного…
Обидно очень
Быть где-то скраю…
Мне счастье нужно!!!
Я не скрываю…
Эх… в дефиците —
Товар бесценный!
Я ж — потребитель.
Обыкновенный…
Делите так, чтоб всем хватило!
Вдруг кто-то крикнул —
— Судьбу на мыло!!!
В продаже — счастье…
Народ в ударе!
Кипит торговля…
Как на базаре…
Холодные шрамы от горячих поцелуев
Медицинской науке известен эффект «плацебо». Одно лишь положительное мышление, вера в процедуры или лекарство могут вылечить больного. И наоборот, любые негативные внушения могут вызывать расстройства и даже болезни. Это — эффект «ноцебо». Плацебо и ноцебо сыграли ключевую роль в истории 20-го века.
Представьте — Нюрнберг, сентябрь 1948 года, Дворец Правосудия. Война давно закончена, нацистские преступники наказаны, но расследование все еще идет.
Американский прокурор допрашивает немецкого офицера, Фритца Видеманна. Тот еще в первую мировую был командиром части, в которой служил Адольф Гитлер в скромном чине капрала. «Отчего же вы его в чине не повысили? — спрашивает американец. Видеманн пожимает плечами: «У него совершенно не было командирских данных. Он не мог вести людей за собой» Под сводами дворца раздается смех. Действительно — зажигательный оратор, злой гений истории, фюрер — и вдруг нет никаких данных.
Как ни странно, это было правдой. В Первую Мировую войну Адольф Гитлер был на передовой, попал в газовую атаку, был контужен взрывной волной и ослеп. Физически, его глаза были в норме, но мозг отказывался обрабатывать виденное.
В ноябре 1918 года, в военном госпитале Пазельвок в Померании он предстал перед психиатром по имени Эдмунд Форстер. Форстер буквально заставлял своих пациентов выздоравливать. Взаимоотношения врача и больного он рассматривал как битву характеров, воля врача должна была оказаться сильнее. Если надо, мог и электрошок прописать.
«Ты же немецкий солдат — говаривал он — а не сопливый мальчик. Ты абсолютно здоров, нечего тут симулировать. А ну, возьми себя руки, перестань хныкать!»
Доктор был не прост и к каждому больному искал свой ключик. Он наблюдал за капралом Гитлером около недели и потом заявил ему, что тот, действительно, тяжело болен и что от слепоты его вылечить не удастся. «Но! — добавил Форстер — бывает, очень редко, что болеет исключительный человек, избранник Бога. В таком случае возможно чудо».
Обработав таким образом доверчивого и нервного капрала он в темной комнате поднес к лицу больного две свечи. «Верь в себя, верь еще, еще больше. Вера вернет тебе зрение. Еще, еще!» Пациент, действительно увидел сначала пламя, потом лицо врача и все вокруг. Форстеру удалось воздействовать на сознание и включить зрительные центры.
Для Гитлера это выздоровление стало знамением свыше. Будущий Фюрер уверовал, что он избранник Бога. Личность его преобразилась. Вскоре он уже выступал с зажигательными речами, потом возглавил партию, остальное вы знаете.
У этой истории есть эпилог. По мере восхождения Гитлера к вершинам власти доктор Форстер все больше приходил в ужас — он понимал, что создал чудовище, породил Франкенштейна. Врачебная этика не позволяла ему разглашать истории болезни Гитлера.
В 1933 году, когда Адольф Гитлер стал канцлером Германии, Эдмунд Форстер сделал три копии медицинских документов, одну положил в банк в Базеле (она таинственным образом пропала), а еще две отдал чешскому писателю диссиденту Эрнесту Вайссу. По этим материалам Вайсс написал роман «Очевидец», пациент в книге был выведен под инициалами «А. Г.»
Об этих рукописях, видимо, узнали. Вскоре Форстер был обвинен во всех смертных грехах — от казнокрадства до изнасилования медсестер и клеветы на Фюрера. Его нашли 11 сентября 1933 года у себя дома с простреленной головой.
Власти тут же объявили о самоубийстве, но всем было ясно — чья это работа.
Такая история болезни.
…Лиза плохо помнила, как устраивалась на новой квартире. Мебель собрали абы как, на скорую руку, — дверцы в шкафах отваливались, кровать едва поместилась в комнате. Все как-то впихивали, вставляли, приделывали, прилаживали. Роскошная кованая мебель никак не вписывалась в новые квадратные метры. Лизе было плевать. Полина и та больше переживала, что-то просила передвинуть, переставить.
В коридоре громоздились неразобранные коробки. Каждый вечер Лиза давала себе слово встать рано утром и разобрать вещи. Но утром у нее не было никаких сил. Она даже не помнила Дашку в то время. Наверное, она все-таки ходила в школу, но где ела, что делала после уроков, Лиза не знала. Она не готовила. Оставляла на тумбочке деньги, чтобы Дашка могла купить себе еды. Не звонила, не знала, сколько у Дашки уроков, есть ли дополнительные. Лиза просыпалась утром, пила кофе, смотрела телевизор, читала. Ближе к двенадцати принимала душ, переодевалась, мыла накопившиеся чашки, снова пила кофе. В три ложилась и спала до пяти. Каждый день. Ничего не могла с собой поделать — в три часа она даже стоять на ногах не могла, ее шатало, и кружилась голова. До сна она вяло поглядывала сериал и почти начала разбираться в сюжете. В пять Лиза просыпалась от голода — делала себе бутерброд, жарила яичницу, выползала в магазин за молоком, опять смотрела телевизор, пыталась что-то погладить, запускала стиральную машинку. В десять она отчаянно хотела спать. Следующий день был похож на предыдущий. Просыпалась рано, часов в шесть, — читала, пила кофе, а в семь полвосьмого засыпала и уже не слышала, как Дашка вставала и уходила в школу.
Лиза все ждала, что дочь объявит, что хочет жить с папой. Но Дашка молчала, стойко перенося переезд и развод родителей. Даже если она и переживала, с матерью не делилась своими мыслями. А Лиза и не лезла ей в душу.
— Поговори с ней, — убеждала подругу Полина.
— Зачем? Это бессмысленно. Она говорит или «да», или «нет», или молчит, — отвечала Лиза. — А еще сидит все время в наушниках. Мне хочется только одного — подойти, сорвать с ее головы наушники, разбить компьютер и забрать телефон.
— Она подросток. Это нормально.
— Это ненормально. Как и все, что происходит. Все стало ненормальным, когда я вышла замуж за Рому.
— Время лечит. Тебе нужно выйти на работу.
— Если ты еще раз произнесешь какую нибудь банальность, я перестану с тобой общаться…