Самый универсальный орган у человека-это язык, он и вылижет до блеска и помоями польет))
— Ну вот, сегодня уже получше, — радовалась свекровь, решительно раздвигая занавески в Лизиной комнате и заставляя ее встать. — Дашка уже не с трупом ходячим живет, а всего лишь со скелетом. Скоро ты у меня в магазин начнешь ходить. Ох, я б тебя забрала к себе. Щас, у Дашки каникулы будут, так поедем. На даче быстро выправишься. В огороде покопаешься, так и аппетит придет. А земля всю хворь через руки заберет. Зря ты цветы не любишь. Это ж тоже лечение — тут перекопаешь, тут пересадишь и радуешься, когда росточек пробивается. Ты ж меня напугала, как Сусанин немцев! Я ж пуганая, а и то за сердце схватилась, когда тебя увидела. — Валентина Даниловна сидела напротив Лизы и смотрела, как та ест сырники.
— Поляков, поляков, Валентина Даниловна, — поправила Лиза и не смогла сдержать улыбки. — Сырники очень вкусные, кстати.
— Да хоть французов! — радовалась свекровь. — Ты это чё удумала? Дашку сиротой оставить? Жрать она перестала. Посмотри на себя — покойники и то краше выглядят. Я ж думала, ты фифа, а ты тряпка, тьфу. Нашла из-за чего убиваться! Из-за мужика! Да растереть и выплюнуть! У тебя ж ребенок есть, какого рожна тебе еще нужно? Да ради ребенка на переломанных ногах побежишь поползешь! А ты нате примите — легла и помирает. Самое простое выбрала. Не, мил моя, я тебе через Дашку все равно свекровка, хоть и бывшая, так что уважь и не корчись. Ты у меня козой будешь сказать!
Как могут ту страну бомбить ОНИ?!
Неужто не видать ДЕТЕЙ внутри страны?!
…Валентина Даниловна поселилась в их квартире, и тут же все стало так, как прежде. Валентина Даниловна стирала, гладила, снова стирала. Из кухни пахло свежеприготовленной едой. Все подоконники оказались уставлены горшками, тазиками и поддонами с рассадой. На кухне под столом громоздились две здоровенных пятилитровые канистры с водой для полива. В ванной пирамидкой выстроились ковшики, а на кухне — новые кастрюли и сковородки. Дашка стала рано приходить из школы, улыбаться, лепить с бабушкой пельмени, рассказывать о школе. Лиза под присмотром свекрови завтракала, обедала и ужинала. Покорно соглашалась выпить какие то вонючие настойки и вырезать чашкой кружки из теста на пельмени. Они стали часто собираться на кухне — Валентина Даниловна раскатывала тесто, Лиза вырезала кружочки, Дашка раскладывала начинку и лепила. Пельмени, пирожки, слойки, ватрушки. Потом свекровь разрешала Лизе пойти в комнату и отдохнуть. В квартире все время пахло печеным, и Лизе постоянно нестерпимо хотелось есть. Свекровь поселилась в Дашиной комнате, куда поставила старую раскладушку. Лиза бы не удивилась, если б узнала, что Валентина Даниловна привезла ее из Заокска.
Иногда Лиза слышала, как свекровь разговаривает с Ромой — раздраженно, сердито. Лиза только диву давалась. Она не спрашивала, надолго ли приехала свекровь и с чем связана ее забота о ней, невестке, которую она терпеть не могла и только мечтала от нее избавиться. Лиза вообще решила ничего не спрашивать, чтобы ничего не знать…
«Изначальное чувство собственного несовершенства присуще каждому человеку»
из книги (учебника) «Слагаемые успеха»
«Вряд ли рыбы, птицы, крокодилы обретают необходимые им навыки и развиваются благодаря чувству собственного несовершенства»
на слагаемые-успеха.рф
«Почти каждый человек склонен находить в себе и легко находит массу достоинств»
из книги (учебника) «Слагаемые успеха»
Не ставьте мне диагноз-вы не врач
— Ты мне чего девку то пугаешь? — весело спросила свекровь, тыкая в сковородку ножом. Лиза с ужасом и восторгом подумала, что свекровь положила в яичницу еще колбасы и помидоров, отчего нестерпимо стал болеть желудок, требуя горячей еды. — Когда мне Дашка позвонила, я мигом собралась подпоясалась. В пять утра, на первом автобусе прикатила! Сначала к Ромке заскочила — сумку закинула, а потом сразу к тебе. Так, давай, ешь наворачивай. Чтобы все съела, я смотреть буду. — Свекровь шмякнула на тарелку яичницу.
Лиза начала есть, ее не пришлось уговаривать. Валентина Даниловна намешала ей в кружке чаю — крепкого, сладкого — и проследила, чтобы Лиза выпила.
— Вот и молодца! А то говорят, что ты не жрешь ничего! Да когда кто-нибудь приготовит, подаст, да еще и посуду после помоет, так чего ж не съесть? Правильно я говорю?
После сытного завтрака Лиза начала оплывать, оседать и, если бы не свекровь, свалилась бы под стол. Желудок продолжал болеть — теперь уже не от голода, а от непривычного чувства сытости. Опять подступила тошнота, Лиза стала шумно дышать носом.
— Ну мать перемать, ну ты устроила. — Свекровь дотащила ее до кровати и уложила. — Ядрена кочерыжка, — причитала она, — да что мне с тобой делать то? Я ж не поверила сначала, думала, ты дурку включила…
— Спасибо, Валентина Даниловна, — пролепетала Лиза.
— За что спасибо то? Я тебе чё, денег дала? — хмыкнула свекровь.
Лиза уснула. Теперь уже спокойно, как спят после сытного обеда…
…Когда Лиза открыла глаза, ей показалось, что она умерла. Или дрема длилась так долго, что уже не проснешься. Никогда. Лиза делала вид, что еще спит, пытаясь определить по звукам и свету, есть ли кто дома и какое сейчас время суток. И вдруг она увидела то, чего раньше не было. На подоконнике стоял цветок в небольшой кадке. Алоэ — развесистое, уверенное, не цветок, а загляденье. Лиза точно помнила, что ни одного комнатного растения в ее квартире не было. Откуда взялся этот цветок? Неужели Дашка настолько пошла в ту породу, что решила заняться разведением комнатных растений? Лиза закрыла глаза, надеясь, что цветок испарится, открыла снова — тот стоял на месте. Лиза скосила взгляд на тумбочку — там, под чашкой, появилась вязаная салфетка. Лиза уже поняла, что означает появление в доме алоэ и салфетки, но надеялась, что это сон, дурной сон. Когда из кухни запахло яичницей, Лиза не выдержала. Встала и пошла на кухню.
— Ну, ешь твою вошь! Я ж говорила, что на меня ты точно среагируешь! — Валентина Даниловна подошла к Лизе, ткнула ее в бок, сжала, изображая объятия, и усадила за стол. Лиза подчинилась, все еще надеясь на то, что бывшая свекровь ей снится. И сейчас она во сне съест яичницу, о которой так долго мечтала, а потом проснется и никого в квартире не будет. Или уже наконец умрет, и в том месте, куда она попадет после смерти, Валентины Даниловны точно не будет…
я её не узнал.
она повзрослела и бросила пить,
сменила парфюм и купила другую помаду,
она теперь носит пальто, перестала курить,
она излучает лишь счастье и чистую радость.
она была не одна.
её обнимал мужчина.
он держал её руку, целуя в смеющийся рот.
да и я не один теперь, но, погрязший в рутину,
я всё время ждал. ждал так, как никто не ждёт.
я любил её.
не отдавая в этом отчёт.
я знал её наизусть, посвящал ей стихи,
я ждал, что однажды она передумает и придёт,
но она не пришла.
А я всё ещё помню, как пахли её духи.
А было же то время … что не было рекламы,
И всякие ютубы там, контакты, инстаграмы
Не заключили нас всех вдруг в цифрованные клети;
И к банкам не попали мы в кредитные их сети.
И в комментах не гадили, кому-то моя кости,
Но чаще приходили так друг к другу просто в гости.
И как-то нам жилось легко без лайков отчего-то,
Когда альбом листали свой с аналоговым фото.
Ночами не висели мы до рвоты от онлайна;
Дружили как умели … любили, но реально;
И на пикник в субботу шли гурьбою в перелесок;
Встречаясь — находились … без всяких эсэмэсок.
И пусть не знали сникерсов да джинсов, кока колы,
Зато, ответить за слова учили двор и школа.
И телевизор врал пускай, но грязи или смрада
Не лил, как нынче льёт на нас. А публика и рада!
А суть и смысл лишь в вещах и в их дороговизне;
И жизнь на фейк меняется — на имитатор жизни!
А время то блаженное застыло в прошлом где-то,
Без скайпа, без мобильных … веб-камер, интернета.
Мы встречаемся в переходе, обмениваемся парой-тройкой ничего не значащих фраз: как дела; пока; созвонимся… и больше никогда в этой жизни не встречаемся.
Нам кажется, что живем мы вечно. Мы так устроены.
* * *
Хорошо, конечно, кофе по утрам,
но гораздо лучше, рядом мон шер ам!
Словно с гулом кружащийся смерч,
В пятнах крови повязки на ранах,
Эскадрон пробивается в Керчь,
На корабль уходящий в туманы.
Им не стоит коней торопить,
Хоть и держатся всадники гордо,
Но всё больше уснувших в степи,
И всё меньше оставшихся в сёдлах.
К водопою наперегонки,
Где в овраге ручей говорливый,
Обагрённые кровью клинки
Вытирают о конские гривы.
Пряча раны под потным бельём,
Оглянуться назад не дерзая,
Где шурша в тишине ковылём,
Кони ищут по стонам хозяев.
На востоке полоска видна,
Надо силы собрать уезжая,
Дышит в спину пожаром страна,
И уже не своя, а чужая.
От причалов ползут корабли,
Словно кровью, закатом облиты,
А в степи давит конь ковыли,
Потерявшим подкову копытом.
…
Там привязаны кони уздой к фонарям,
Сделан выбор, поручик, и дался он трудно,
В неизвестность уходим по бурным морям,
Зря наверное мы торопились на судно.
Горяча под рукой рукоять палаша,
Всё, что было — вчера, ничего на сегодня,
В полосе за кормой тонет чья-то душа,
Вместе с верным конём — опоздавшие к сходням.
Остаётся на честь и на верность лимит,
Но не надо пророков, не надо мессии,
Парохода труба надо мною дымит,
Закрывая завесой больную Россию.
Мы ещё на чужбине отплачем по ней,
На чужих берегах в похоронные будни,
Дай нам Бог не стрелять благородных коней,
Не выискивать лица знакомых на судне.
Торопиться не стоит, спеши — не спеши,
Здесь не будет перины, а просто полати,
Где-то там, за кормой, половинка души,
На трёхгранном штыке у кого-то из братьев.
Там ещё выбирают для черни вождей,
Здесь, над мачтой струится туман пеленами,
Гривы волн за кормой, как табун лошадей,
Всё стремятся за нами, стремятся за нами.
…
Пора бы забыть, и уже не жалеть ни о ком,
Отречься от прошлого в жизни приняв перемены,
Тот год високосный скатился змеиным клубком
В холодные воды Парижской, дымящейся Сены.
Тоска по России, в которой не те времена,
И где тот корабль под Андреевским флагом на рее,
В Париже весеннем, цветами торгует княжна,
Букета в корзине фактурно собрать не умея.
Похоже, что в ручках когда-то держала иглу,
И платье заштопано тонко, со вкусом как будто,
А штабс-капитан оставляет цветы на углу,
Чтоб можно продать эти розы ещё раз кому-то.
На тумбе бумажки почти что прозрачны на свет:
— Ищу сослуживцев, на фронте командовал ротой.
— Владеет французским, непьющий, военный, корнет,
Умеет шофёром, но ищет любую работу.
Ещё поднимается где-то Андреевский флаг,
И горны играют, встречая французские зори,
А там, на востоке, уже заселяют ГУЛАГ,
И строят ограды скрывая от всех лепрозорий.
Висит над страною махорочный, жёлтый налёт,
И блекнут цвета, в серой жизни, на лицах, в одежде,
Россия жива, и она никогда не умрёт,
Но в ней не бывать благородству такому как прежде.
…
Ещё темно, на Сен — Жермен — де — Пре
Готовят кофе и пекут батоны,
Течёт в прохладном воздухе амбре,
Ванильных нот на памятник Дантону.
Над мусорным контейнером пожар,
Горит бумага — старая газета,
А на углу задумчивый клошар
Похож на загулявшего поэта.
Кафе «Де Флор», кюре сосёт винцо,
Манкируя своим духовным саном,
И женщины скуластое лицо
Над чашкой кофе с тёплым круасаном.
Простой костюм, вельветовый берет,
Блузон с большим, широким, пышным бантом,
Не торопясь, пассажем «Сент Андре»
Сюда идут поэты, музыканты.
Для женщины наверное престиж,
Просиживать с художниками днями,
Врастая в этот ветренный Париж
Славянскими надёжными корнями.
Но что-то ей покоя не даёт,
Она как будто сжатая пружина.
Сегодня ожидается полёт,
К Парижу недоверчивых снежинок.
Сливаясь вместе, замедляя бег,
Когорта туч спускается всё ниже.
Славянка ждёт, когда закружит снег,
Нормальный снег над чувственным Парижем.