И в храмах тени не лишен всевышний свет, сквозь звон колоколов всегда отчетлив звон монет.
Наши дети никогда не вырастают настолько, чтобы не поместиться в нашем сердце.
Ладонью по тонкой шее,
лезвием между днями;
и нету его вреднее,
и снова любовь с ногтями…
оазис наполнен влагой,
испить-только сухость в горле,
а мне от тебя лишь надо
свиданья в ближайший вторник…
в квартире, где в паутине
любви, нет совсем законов…
и бьется в адреналине
душа средь тоски и стонов;
Вопьюсь ледяною стужей,
укусом в плечо с наколкой.
о, как ты сегодня нужен
а ждать еще очень долго,
.я двери открою настежь,
от города пахнет лестью,
любовь, ты глаза мне застишь,
но тем ты и интересней…
Ольга Тиманова «bruciare in te ghiaccio»
Вновь обнимет меня Одиночество белоснежным пуховым крылом и шепнет: «Расставаться не хочется, слишком долго мы вместе живём».
Это острая необходимость жить настораживает…
В основе эволюции цивилизации — борьба человека с самим собой.
Уберите всех негодяев из истории и не будет самой истории.
Говорили о темном, пока наступало светлое.
Принимали белый, пока отступало чёрное.
Мир дарил нам знаки, прочерчивал путь кометами, мы читали знаки, мы были в нем звездочетами.
И пока вода в Неве снова станет рисовой, и пока в земле семена прорастут озимыми, светлым цветом преображения говори со мной, от печали чёрной светом опять спаси меня. Через нас прорастали жизни, порою странные, невозможные, сопричастные, не напрасные. Пустота остаётся историями и шрамами, горечь памяти придаёт вечный привкус красного. Говори со мной, друг, сестра, о грядущей осени, мутной ленте воды, провожающей нас к полуночи, — как из тёмного одиночества, что мы бросили, что-то светлое однажды у нас получится. Как мне выбраться, если нынче пути нечеткие, если прошлое прикипает ко мне бессонницей? Каждый встреченный на пути, кто хоть раз прочёл меня, моим сердцем неправильным несколько жизней кормится.
Если слышишь меня, сестра моя нареченная, говори со мной, пусть же к свету ведёт река меня.
Мы — живое преображение в свет из чёрного.
Голоса в чьих-то тёмных и душных сердечных камерах.
Странно: всё не так, на самом деле так, как есть.
Не нужно мерить судьбу шагами, и ждать удачи ли, власти ли. Для тех, кто сдался — мир словно камень. Для тех, кто верит — он пластилин. Не прячься серой угрюмой тенью, не шли надежды в металлолом.
Твое упрямое Восхожденье стоит и ждет за любым углом.
Ты можешь ждать, сомневаться, греться, бояться, волосы теребя. Но как-то раз в беспокойном сердце проснётся кто-то сильней тебя. Потащит, грубо стащив с порога, скрутив реальность в бараний рог. Смиренным нынче — одна дорога. Таким как ты — миллион дорог.
Вот книга жизни — мелькают строчки, не видно, сколько еще страниц. Одно я знаю, пожалуй, точно — глупей нет дела: трястись за дни. Ужасно глупо — всё ждать чего-то, гадать, бояться, не спать, не жить…
…Нырять в хрусталь, в ледяную воду, где камни острые, как ножи. Бежать в автобус, занять оконце, жевать сосиски и хлеб ржаной, смотреть, как вдруг на закате солнце тебя окрасило рыжиной, гулять по Спасу, писать баллады, тихонько нежность вдыхать в слова, ловить затылком людские взгляды, и улыбаться, и танцевать. Срываться в полночь, пить хмель и солод, влюбляться чертову сотню раз…
А мир смеётся, он пьян и молод. Какое дело ему до нас
Закрытая на замочки, рисует многоточья…
Невольно примеряя одиночества повадки волчьи.
Внешне чертит недоступность и загадку, а по факту мечтает быть узнанной, /причем кем-то особенным/ - раздаёт подсказки.
Чтоб порвал вуаль в клочья…
вывел из плена летаргического сна срочно…
Только тогда спадёт маска волчья, обнажив нежный цветок… лунной ночью.
Закончится эпоха бега, эпоха листьев на груди.
Я сяду в маленький автобус, я уроню свой взгляд в окно
как горсть блестящих безделушек, как сброшенный с плеча мундир,
как голубей бумажных писем, всю жизнь летающих за мной.
И я подумаю «как скоро?»,
я улыбнусь в разбитый пол,
сомну уже пустую пачку мне отслуживших сигарет.
Автобус тронется неспешно — пускать людей в свое тепло,
автобус тронется безгрешно,
как мотылек большой — на свет.
И я доеду.
У подъезда замру, весь воздух охвачу,
чтобы запомнить его сладость, его родимость и уют.
А дед на сломанной скамейке — былой лихач, теперь ворчун,
мне скрипнет: «что ж ты встал, тетеря? Иди, тебя, похоже, ждут».
Пойду.
Приветствуя ступеньки, как побратимов, как друзей,
пойду,
себе почти не веря,
почти смущен, почти крылат,
открою двери.
Ключ мой старый вдруг подойдет для тех дверей.
И ты совсем не удивишься, как будто бы и впрямь ждала.
Безбашенным везёт: их башня или в долгосрочном ремонте, или ремонту не подлежит, или приказала долго жить.
*** голова иначе — крыша (поехала), башня (ю) (снесло)
Думать о себе, - не ставить потребности и желания другого человека выше своих
Вас обидели, или Вам кажется, что человек оскорбил Вас, прежде всего он оскорбил себя и ему придется с этим жить, но если ВЫ-Человек достойный, то будьте достойными.
Честь и Совесть есть у Вас, а не у того, кто посчитал Вас изгоем, кому Вы боле не надобны, стёр Вас ластиком, оставив свою немощь и проклятия себе, свою никчемность и главное — трусость с маленькой буквы