Твердый духом как твердая кость, захочешь съесть да подавишься.
Если ваша жена дypa, то виноваты в этом только вы. Потому что именно вы виноваты в том, что эта дypa — ваша жена.
Думал — что меня сразит и проймёт?
Вот крыжовник не родит третий год.
Я его оберегал от невзгод —
подминал ему куриный помёт.
А размыслить: в чём, по сути, плоды?
Куст хорош и без плодов, сам собой!
Он подвижен, он на все на лады
распевает говорливой листвой.
Ты, Господь, его, ужо, не ничтожь,
за смоковницей в расход не пускай!
Нету ягод у него, ну и что ж!
А пускай себе растёт, а пускай!
Не хочу я корчевать и рубить —
не желаю побивать или злеть.
Я, быть может, не умею любить,
но умею поливать и жалеть.
Моя ягодка, — пишет она ему, — сладкий мой виноград", —
мужику седоватому лет сорока шести.
Изо всех когда-либо к нему обращенных тирад
эту — уж точно — тяжеле всего снести.
Сорок тыщ километров длится меридиан,
отсекая меж ними пятидесятую часть.
Сердце сжимается, старче, но не ложись на диван,
наглядись на экран монитора всласть,
где мерцает — со спутника сброшенная строка.
Посмотри хорошенько: может, её и нет?
…Отомри, не стой, как безмозглый братан сурка
на бутане столбом. Это и есть Internet.
Но виртуальны не были — набережная, река,
аттракцион — обозрения синее колесо,
солоноватые плечи, бережная рука
и на подушке млечной откинутое лицо.
Вновь перечтёшь, и тотчас вспомнится наугад —
месячной давности — видимый как сквозь сад —
непостижимо сладкий, сладостный виноград —
в пальцах её на клавишах, десять секунд назад.
Чем же дотянешься, «ягодка», до лядвей её, ланит?
Стисни колени крепче, уйми этот жар планет.
Чего тебе надобно, старче? Пространство тебя — хранит.
Буквы займут вакансию. Это и есть Internet.
«Так молись, — говорит, — чтоб в груди ручеёк журчал…»
Да откуда же, батюшка, взяться-то — ручейку?
Даже ежели б я себя, предположим, и не обличал,
даже ежели — будучи начеку…
То ли он сокрылся, утёк, золотой, под спуд,
то ли не было у меня его никогда.
Стукну в грудь — глуха. И грехов на ней — пуд.
Не журчит, родимый, да не дудит дуда.
Хоть сто раз наказ повторяй-учи,
а душа, как Герасим, — своё мычит.
Сделай милость, журчи в груди, ручеёк, журчи!
Не журчит.
Господи, душу мою сбереги от миксов:
все эти сиги,
гламуры,
кутюры,
чиксы.
Все короли Шанеля,
панелей,
диско.
Дай мне остаться обычной, простой и чистой.
Дай мне остаться особой, своей породы
среди пацанов на районе, попсы и готов.
Среди андеграунда, хипстеров и задротов
дай мне простое имя к вопросу «кто ты?»
Я не богиня, не львица и не принцесса —
просто ищу свою роль из любви к процессу.
Дай мне найти себя в ритмах, битах и схемах
не клеммой, не воем, не сбоем чужой системы.
В мире поэтов, пайеток, мемасов, кисок
(конечны подборки, но бесконечен список)
дай мне не затеряться в толпе с другими.
Стать собой.
Быть собой.
Дай, черт возьми, мне имя.
Сходит мир потихоньку с ума,
нет прежней любви, всё меньше добра.
Только злоба и зависть вокруг,
не разорвать тебе одному этот круг.
Поутих сердечный стук —
еле слышен…
Эфемерность болью вдруг —
выше… выше…
Боли — целый океан…
Вот бы в поле!
И навек остаться там.
Мало воли.
Мало силы для броска,
для желаний,
Только шепчется —
Оставь, заклинаю!
Попривыкла к тишине,
приходящей
В неспокойном полусне
или раньше.
Прикипела всем нутром
с первой встречи
К неизменному «потом»,
что перечить,
Устремляясь песней «Ом»
в зазеркалье?
Всё, что греет, за окном,
А в бокале
Самый лучший «порошок»
all inclusive,
Есть и место за душой
для иллюзий.
Мне хватает. Мир не плох
тот, что рядом.
Не хватает одного —
сладких ягод
Семицветья суеты —
время — бело —
Столько было теплоты
в ней целебной.
…Почему-то облака
пахнут мятой,
Как вечерняя тоска…
Не понятно!
…Слышу!.. — Голос нежно-синь
поднебесья.
— Не сумею воскресить,
не разбейся!..
Звон колокольный и яйца на блюде
Радостью душу согрели.
Что лучезарней, скажите мне, люди,
Пасхи в апреле?
Травку ласкают лучи, догорая,
С улицы фраз отголоски…
Тихо брожу от крыльца до сарая,
Меряю доски.
В небе, как зарево, вешняя зорька,
Волны пасхального звона…
Вот у соседей заплакал так горько
Звук граммофона,
Вторят ему бесконечно-уныло
Взвизги гармоники с кухни…
Многое было, ах, многое было…
Прошлое, рухни!
Нет, не помогут и яйца на блюде!
Поздно… Лучи догорели…
Что безнадежней, скажите мне, люди,
Пасхи в апреле?
Встанешь жить с шести,
Ледяной водой с горсти
Плеснёшь в снулое лицо,
Помолишься сыну с отцом
И святому духу. Аминь!
Тоска- потоскуха, сгинь!
Буду до вечера весела, легка,
Размешаю миксером облака,
Испеку пирожных,
Сколько возможно,
Чтобы на всех — на всех,
А потом устану, сяду в кресло — эх!
Строчки всё длиннее, похожи на шесты.
В девять лягу, чтоб завтра жить с шести.
Я люблю, когда прижимают к стенке. так страстно, сильно, резко… когда нет сил ни вырваться, ни по стенке сползти вниз.
Подари мне солнца луч,
Подари мне ясный день.
Разгони всю серость туч,
В счастье ты меня одень.
Поцелуями укрой,
Подари мне свою нежность.
Прикоснись ко мне щекой
И почувствуй, утро свежести.
Подари мне этот день…
— Подарю, давай, ладошки!
Я насыплю в твой апрель
счастья…
и безмерной ложкой
Лежит стокилограммовое туловище на диване. Полуголое, в свободных труселях, поглаживая брюхо.
У дивана ножки уже подкосившиеся. Сломается вот-вот.
Туловище покряхтывает. Минуту назад наелся. Теперь вот пища переваривается.
На нём китайские очки в голубой оправе, с линзами минус три и дужками, замотанными зелёно-жёлтой полосатой изолентой.
Изолента дороже этих очков.
Туловищем я называю своего мужа.
Просто в последнее время я его чаще вижу в таком положении.
А ведь пять лет назад это была любовь с первого взгляда!
Как в песне поётся: словно земля из-под ног уплывает…
Так и у меня.
Перевернулось всё в сознание, треволнения, бабочки в груди…
В ночном клубе его увидела. Сразу втрескалась.
Сидел скромненько у стойки бара. В очках от Армани, в толстовке Найк и в джинсах Ли, обтягивающие его мускулистые ноги.
Бред Питт! Нет, конечно, Сомерхолдер!
Среди всей пьяной толпы он выделялся.
Сама пригласила его на медленный танец.
Вот и кружимся в вихре вальса по сей день.
И несёт он меня, и качает меня, как туманной волной. Из песни…
Только ведомый — он.
Я и в тридцать три горящие избы и табун коней на скаку…
Всё как положено сильной бабе.
Домашний он у меня.
В выходные — никуда, у телевизора, с любимыми сериалами, а по утрам обязательно мультики.
— Милая, налей мне чайку! И потолки сахар!
У него это означает — размешай.
Бокала нет у туловища. Есть супница, куда я и наливаю ему чай с шестью ложками сахара.
Он так любит.
Чай пьёт со звуком. Знаете, такой затяжной громкий прихлёб, бьющий резко по ушам. Без разницы горячий чай или остывший.
Если ест второе, вилкой стучит громко по тарелке и чавканье слышно в соседней комнате, даже при работающей стиральной машинке, включенным пылесосе и сливающемся унитазе одновременно.
Туловище обходительный у меня.
Каждое утро несёт мне кофе в постель. Готовит завтраки.
Прежде чем уйти на работу, обязательно с полчасика полежит на диване. На любимом своём продавленном диванчике.
Туловище нежный.
— Иди ко мне в подмышку.
Это значит — приляг со мной рядом!
Все его желания околодиванные!
Четыре пульта, семечки на волосатой груди, огромная тара для сплёвывания шелухи и какая-нибудь «вкусняшка» по выходным с градусом сорок, на двести пятьдесят граммов, спрятанная под подушку.
Стесняется при мне.
Пристально всматриваюсь в мужа. Защемило. Потеплело в душе.
И понимаю.
Я всё равно его люблю.
Это моё ТУЛОВИЩЕ!
Одын сарок, што сыр сташчыл,
На вэтка сэл и пэт рэшыл.
Лисыц бэжал, хвастом махал,
Сир пало, он йэго срубал.
Морал такой — нэнада пэт!
Закон лубит и чэст имэт!
Лисыц — паймат!
Сир — забират!
Турма сажат, налог сшчытат!
А на страшном суде я скажу — да, возможно я не всегда была хорошей, я гневалась, унывала и прелюбодействовала, но зато когда кто-то в тексте ошибался в тся/ться, я умела промолчать, как бы больно мне не было.)))