В последнее время у меня всё чаще возникают подозрения что в душе каждого человека сидит Бес. И я тому не исключение.
Он тихонечко спит до поры до времени. Но стоит его разбудить, как он тут же начинает показывать свои рожки.
Наверно это старческий маразм, а возможно и нет.
Эдгара Дега побаивались даже друзья. Его остроумию завидовали писатели. А молодые бедные художники, собравшиеся в Париже в начале ХХ века в монмартрской коммуне Бато-Лавуар, придумали игру «делать Дега». Суть её состояла в обмене самыми обидными замечаниями, произнесенными как можно вежливей. Все знали, Дега — самый остроумный художник с самым скверным характером.
Дега издевался только над теми, кто был ему интересен.
Со случайными знакомыми на светских встречах он был подчеркнуто вежлив и холоден. Услышал в свой адрес одно из знаменитых «словечек» Дега — считай, что заинтересовал. Доставалось всем, но больше всего: литераторам, институту изобразительных искусств, людям с безупречной репутацией, художникам, которые мечтали о славе или которые тратили по несколько часов на прическу и импозантный наряд. Джеймсу Уистлеру, например. Он одевался вычурно и вызывающе, красил стены в доме в лимонно-желтый и страстно любил фотографироваться. Дега говорил: «Вы ведете себя так, как будто в вас нет ни капли таланта».
Однажды Уистлер вошел в парижское кафе, в сюртуке, монокле, цилиндре, с высоко поднятой головой. Дега, увидев его из-за столика, воскликнул: «Уистлер, вам не хватает муфты!»
В одном из разговоров об Уистлере Дега шутил: «С ним невозможно разговаривать, он тут же заворачивается в плащ и отправляется к фотографу!»
А в другом, рассказывая собеседнику о своей недавней встрече с американцем, небрежно заметил: «Кокетничал своими локонами так же, как он кокетничает своими кистями».
Это не мешало художникам долгое время оставаться друзьями. Когда Уистлер консультировал одного австрийского коллекционера, который приехал в Париж за новыми картинами, он сказал: «Здесь есть только я и Дега».
Дега мечтал стать известным, оставаясь незаметным
О нем говорили: «Дега хотел бы увидеть свое изображение во весь рост в какой-нибудь витрине бульваров, чтобы доставить себе удовольствие разбить её ударом трости».
Он не пускал на порог газетчиков, а друзьям, которые знали, как держать перо в руках, с большой осторожностью сообщал о своих личных тайнах и семейных делах. Никому нельзя доверять — каждое неосторожное слово может стать поводом для новой скандальной статьи.
Когда английский писатель и поэт Джордж Мур решил написать статью о Дега, тот возмутился: «Оставьте меня в покое! Вы пришли, чтобы пересчитать рубашки в моем гардеробе?» — «Нет, мсье, ради вашего искусства. Я попытаюсь рассказать о нем» — «Мое искусство! Что же вы собираетесь рассказать? Вы в состоянии объяснить достоинства картины тому, кто никогда её не видел? А? Я могу найти самые верные, самые точные слова, чтобы растолковать, чего я хочу. Я говорил об искусстве с умнейшими людьми, и они ничего не поняли!.. Тем, кто понимает, слова не нужны. Вы говорите „Гм!“ или „О!“ — и этим сказано все. Таково мое мнение… Я думаю, литература только мешает художникам. Вы заражаете художника тщеславием, вы прививаете ему любовь к суете, и это — все. Вы ни на йоту не улучшили общественный вкус… Несмотря на вашу писанину, он никогда не был так низок, как сейчас. Разве нет? Вы даже не помогаете нам продавать нашу живопись. Человек покупает картину не потому, что прочел статью в газете, а потому, что его приятель, который, по его мнению, кое-что понимает в искусстве, скажет, что картина эта через десять лет будет стоить вдвое дороже, чем теперь… Ведь так?»
Джордж Мур все-таки написал статью и, на свою голову, в одном маленьком абзаце упомянул о слухах. Говорят, пишет Мур, что один из братьев Эдгара Дега разорился и художник заплатил все его долги. После этой статьи Дега перестал общаться с Муром.
Статья Джорджа Мура сейчас — одно из самых ценных свидетельств современников об Эдгаре Дега. Кроме всего прочего Мур говорил: «Как бы там ни было, единственное его желание сейчас — избежать настойчивого любопытства публики. Он хочет одного — чтобы глаза позволили ему работать по десять часов в сутки».
При этом самого Дега современники считали блестящим литератором. Поэт Поль Валери был убежден, что письма Эдгара Дега, собранные в книгу, могут стать потрясающим чтением. Об искусстве, о жизни, о самом художнике и его окружении.
А в 1889 году Дега занялся поэзией: написал около 20 сонетов. Когда на одном из обедов художнице Берте Моризо сообщили эту новость, она улыбнулась: «Они хоть поэтичны? Или новая вариация на тему купания?»
Они поэтичны. И немного ироничны. Дега пишет о танцовщицах и лошадях, упоминает древнегреческих богов и героев, играет с традиционными стилями и оборотами, ищет рифмы в специальном словаре, который приобрел для литературных упражнений. Он выбирает самую сложную поэтическую форму, ему доставляет наслаждение процесс работы, требующий напряжения ума и почти математической, трудно достижимой точности. «Какое ремесло! — жалуется Дега другу, Стефану Малларме, — я потратил целый день на один проклятый сонет и не продвинулся ни на шаг… И, однако, в идеях у меня нет недостатка. Я полон ими… У меня их даже слишком много…» «Но, Дега, стихи делаются не из идей, а из слов», — улыбается тот.
Когда Дега рассказывал истории вслух, это были целые спектакли. Он жестикулировал, менял голоса, строил рожи, шутил, язвил, сыпал цитатами. Друзья говорили, что это страстная неаполитанская кровь превращает его в актера. Рассказ о даме, поправлявшей свое платье в омнибусе, становился представлением. Дега рассказывал и сразу же изображал, как она уселась, расправила платье, подтянула перчатки, заглянула в сумочку, покусала губы, поправила прическу, потом вуаль. Прошло меньше минуты — и она снова чувствует недовольство собственной позой и состоянием туалета. И Дега повторяет все снова. Женщины были отдельной, сладостной, вдохновляющей мишенью его остроумия.
Дега слыл женоненавистником и всю жизнь писал женщин.
Впервые о женоненавистничестве Дега заговорили, как всегда, газетчики, после выставки импрессионистов, на которой впервые была показана серия пастелей с купающимися, вытирающимися и расчесывающимися женщинами. Обнаженная женщина, только недавно сбросившая обязательный, легализирующий её в академической живописи ореол нимфы, богини или, на крайний случай, одалиски, все же даже без ореола оставалась прекрасной и подготовленной. Она позировала и знала, что её пишут. Даже скандальная «Олимпия» Эдуара Мане предполагала присутствие наблюдателя рядом — она смотрит вам прямо в глаза. Моющиеся женщины Дега никого рядом с собой не ожидают увидеть — их застукали, за ними подсмотрели. Молчаливые, лишенные кокетства и натурщической собранности, они остались наедине со своим телом. Говорили, что Дега наблюдает за женщинами как за животными. Он пишет так, как даже близкий мужчина, муж или любовник, не всегда может (да и не всегда хочет) увидеть женщину. Он пишет её в беззастенчивом одиночестве.
Он не любил цветов, собак, болтовни и детей.
Выслушивая рассказ о чьем-нибудь показательном семейном праздничном обеде, язвительно замечал: «Наверняка, там были еще и цветы». Но любил бывать в домах своих женатых и многодетных друзей: «Они были трогательны, они утешали меня в моем безбрачии», — говорил Дега о семье Анри Руара. Блестящие способности Дега уничтожить собеседника одной точной фразой теряли силу в доме художницы Берты Моризо — из уважения к хозяйке он всегда сдержан и учтив.
Но слухи о странностях, холостяцких принципах, стерильном безбрачии Дега кочуют из писем в мемуары, из сплетен натурщиц — в литературные воспоминания друзей. «Этот странный господин 4 часа расчесывал мне волосы», — шепчет натурщица. «Он не оснащен для любви», — многозначительно сообщает другая. Сплетни живучи и читабельны — даже сейчас, когда моющиеся женщины Дега уже не могут вызвать тех брезгливых, стыдливых укоров (мы живем в эпоху искусства после Люсьена Фрейда, в конце концов!), какой-нибудь журналист или писатель обязательно вспомнит о вуайеризме, импотенции или извращенном восприятии женщин Дега.
Винсент Ван Гог, похоже, лучше и раньше других понял все о безбрачии Дега: «Дега живет тихо, как провинциальный нотариус, и не любит женщин, ибо знает, что если бы он их любил и путался с ними, он был бы душевно нездоров и стал бы не способен к живописи».
Политические взгляды Эдгара Дега были бескомпромиссны и непоколебимы.
Страстный, независимый, не склонный к обогащению и роскоши, аскет и идеалист Дега искренне верил, что политика может быть честной, а политические деятели — бескорыстными. Он становился резок и вспыльчив, когда его взгляды подвергались сомнению, не раздумывая, покидал дома настроенных иначе друзей и рвал многолетние связи.
Однажды в опере Дега познакомился с Жоржем Клемансо, известным политиком, якобинцем, беспощадным «сокрушителем министерств». Дега начинает делиться с будущим военным министром своими представлениями о политической деятельности. Он уверяет, что будь он политиком, вел бы самую незаметную, скромную жизнь, ставил бы свои служебные обязанности выше личных и отдавал все силы благополучию людей и страны. «Ну и что вам сказал Клемансо?» — спросил у Дега Поль Валери, когда услышал эту историю. «Он посмотрел на меня с таким презрением», — ответил Дега.
В старости он останется одиноким, непримиримым, уверенным в собственной правоте, принципиальным и всеми покинутым. Он верит в безупречную честность французского офицерства в громком деле капитана Альфреда Дрейфуса — и не собирается слушать других мнений. Он перестает общаться с Писсарро (потому что еврей), с Моне и Золя (потому что поддерживают еврея Дрейфуса, опорочившего всех военных), с самым близким и давним другом Людовиком Галеви и всей его семьей (по той же причине). Он не поверит даже несомненным доказательствам невиновности Дрейфуса.
Рядом с Дега в последние 20 лет его жизни останутся только молодые поэты и писатели, те, что из нового поколения, преклоняющиеся перед его художественным даром. Да и их Дега принимает редко и нехотя.
Вскрываются вены,
Пророчатся риски,
И рушатся стены,
И падает близкий…
Под натиском нервным
Бумажное сердце,
Но надобно с верой,
Любовью и песней
В прозрачном исподнем
До неба дорваться
В лазоревом полдне…
А сердце несчастно,
Не плещет, не чает.
Пугается боли —
Холодных прощаний,
Пустых предисловий,
Просыпанной соли,
Не прошенных мыслей,
Течений бессонных,
Сжигающих жизни…
О, сердце, какое
Ты глупое всё же,
Что ж, тайну раскрою —
Я истине должен.
Без боли, что в смерти,
Ни звонко, ни ёмко,
Ни жизни, ни цели,
Обманешься только.
Остынешь безбожно
С одним: — Не готово!
Там бездна острожна.
Там вечная топка!
Там боли безмерно,
Не выдержать слабым,
Бегущим от терний,
Потерь, несбываний.
Ты Этого хочешь?
Ты этого Хочешь?
Взрывается сердце…
Бумажное? — Нет же!
В нем сто лепестков,
Пламенеющих…
— Больно!
Кричу и смеюсь,
— Я, наверное, грежу!
Но я не боюсь!
Задыхаюсь! На волю!..
23 мая 1836 года в семье Александра Сергеевича Пушкина родилась младшая дочь Наталья. По воспоминаниям современников, блистательную красоту и умение держаться в свете она унаследовала от матери, а активный характер и талант покорять сердца — от отца. Ее называли «лучезарной» и «прекрасной дочерью прекрасной матери». Уже, будучи подростком, она кружила головы мужчинам, что доставляло матери немало волнений…
Жизнь Натальи Александровны Пушкиной чем-то напоминает сказку: сперва — неудачный брак, домашнее насилие, бегство за границу, а дальше счастливая развязка — встреча с прекрасным принцем и графский титул.
«Прекрасная дочь прекрасной матери»
Наташе было 8 месяцев, когда Александр Пушкин был тяжело ранен на дуэли. После смерти поэта ее мать — Наталья Николаевна - оказались в тяжелой ситуации, ей пришлось в одиночку разбираться с многочисленными кредиторами.
Исправить непростое материальное положение семьи помог император, который велел оплатить долги Пушкина, назначить пенсию вдове и дочерям до выхода замуж, а сыновей записать в пажи.
Несколько лет Наталья Николаевна носила траур, пока в 1844 году не приняла предложение руки и сердца от друга ее брата — генерала Ланского. Историки приводят курьезный случай, произошедший на церемонии бракосочетания. В тот день отличился 17-летний Николай Орлов, сын графа, который вошел в историю как главный начальник Третьего отделения и шеф жандармов.
Любопытный юноша залез на колокольню церкви, в которой проходило венчание, но случайно задел большой колокол, который своим звуком обнаружил присутствие постороннего. Якобы в тот день незваный гость и обратил внимание на младшую дочь Наталью. То, что молодого человека могла заинтересовать 8-летняя девочка, вызывает сомнения, но со временем юный Орлов стал частым гостем в доме Ланских.
С годами их общение переросло в страстную любовь. Сын шефа жандармов даже хотел жениться на дочери поэта, но его влиятельный отец был против этого союза. Сердце девушки было разбито. То ли желая забыть о несчастной любви, то ли действительно не на шутку увлекшись другим мужчиной, вскоре 17-летняя Наталья согласилась стать женой Михаила Дубельта.
Ее близкие были очень взволнованы этим порывом. Наталья Ланская писала Петру Вяземскому: «Быстро перешла бесёнок Таша из детства в зрелый возраст, но делать нечего — судьбу не обойдёшь. Вот уже год борюсь с ней, наконец, воле божьей и нетерпению Дубельта. Один мой страх — её молодость, иначе сказать — ребячество».
Дубельт имел дурную репутацию карточного игрока и вспыльчивого человека, но его пылкость и страстные признания затуманили разум молодой девушки. Несмотря на то, что мать всячески пыталась отговорить ее от опрометчивого шага, Наталья кинулась в этот омут с головой. В феврале 1853 года они поженились.
Бегство от зверя
Наталья Пушкина-Дубельт имела в свете славу одной из самых ярких красавиц. Как-то, заметив ее на балу, сын писателя Михаила Загоскина был поражен ее чарами
«В жизнь мою не видел я женщины более красивой, — писал он. — Высокого роста, чрезвычайно стройная, с великолепными плечами и замечательною белизною лица, она сияла каким-то ослепительным блеском. Несмотря на мало правильные черты лица, напоминавшего африканский тип лица её отца, она могла называться совершенной красавицей, и, если прибавить к этому ум и любезность, то можно легко представить, как она была окружена на балах, и как у неё увивалась вся щегольская молодежь, а старички не спускали с неё глаз».
Такое повышенное внимание очень злило Михаила Дубельта, который, по воспоминаниям современников, даже позволял себе поднимать руку на жену. Якобы слухи о его бесчинствах достигли ушей самого императора Александра II, который отправил ревнивца в отставку.
В 1862 году Наталья с детьми буквально сбежала от мужа-садиста, который к тому моменту промотал всё состояние и даже приданое супруги — 28 тысяч серебром. Она отправилась в Венгрию к своей тетке баронессе Фогель фон Фризенгоф (до брака - Александре Гончаровой). Но и там ей было не скрыться от супруга. Дубельт явился в поместье Фризенгофов, где попытался силой вернуть Наталью в Петербург.
«Тяжело даже вспомнить о происшедших сценах, пока по настоянию барона Фризенгофа Дубельт не уехал из его имения, предоставив жене временный покой. Положение её являлось безысходным, будущее беспросветным», — так описывала грандиозный скандал в доме барона Александра Арапова, ее сводная сестра.
Несмотря на помощь влиятельных знакомых, разойтись с Дубельтом Наталье быстро не удалось. В 1864 году она получила свидетельство на право проживания отдельно от мужа, и лишь в 1868 году — официальный развод.
Замуж за принца
Стоит отметить, что в тот момент Наталья не была одинока. Еще до бегства из Петербурга на одном из светских раутов она познакомилась с принцем Нассауским — Николаем Вильгельмом. Родной брат королевы Швеции был поражен красотой и умом замужней дамы. Несмотря на ее социальный статус, он стал за ней ухаживать и оказывать знаки внимания, которые имели успех.
В итоге почти за год до окончания бракоразводного процесса, в 1867 году, состоялась их церемония бракосочетания. Наталья и Николай Вильгельм Нассауский обвенчались в одной из лондонских церквей. В этом же году дочери русского поэта был пожалован титул графини фон Меренберг.
По воспоминаниям историков, второй брак принес спокойствие и стабильность в жизнь Натальи. Чета редко приезжала в Россию, предпочитая проводить время в Висбадене.
В одном из писем Федору Достоевскому Анна Философа писала: «Так странно видеть детище нашего полубога замужем за немцем. Она до сих пор красива… очень обходительна, а муж немец — добряк, чрезвычайно добродушный господин…»
Стоит отметить, что во втором браке у Натальи родились трое детей, двое из которых связали себя узами брака с представителями царской династии. Так ее дочь Софья Меренберг вышла замуж за князя Михаила Михайловича Романова и вошла в историю как графиня де Торби. А сын Георг-Николай взял в жены дочь Александра II от его второго брака с Екатериной Долгоруковой — Ольгу Александровну Юрьевскую.
В 1905 году ушел из жизни Николай Вильгельм. Графиня фон Меренберг пережила супруга на несколько лет. По легенде, поскольку их не могли похоронить рядом, она завещала развеять свой прах над его могилой супруга, что и было сделано в 1913 году.
СВОБОДА?
Кого любовью нынче удивишь?
Замшелая субстанция культуры,
Где зад ценней души, и нам с афиш
Вещают о бесценности фактуры.
Отохала Цветаева давно,
Отахала Ахматова, а нам же
Осталось воспевать двойное дно
Двойных стандартов. В ялике бумажном
Проплыть Ла-манш, чтоб плотная толпа
Нам с берега скандировала шумно,
И станцевать нехитрых пару па
На куполе «Исакия». Безумных
Плодит наш двадцать первый — был бы спрос —
Эпоха воспевает тех, кто «в моде».
Но полнится безумцами погост,
Пока мы рассуждаем о свободе.
В детстве внукам наливают стакан доброты
Который им нужно донести не расплескав до
Своих внуков, как эстафетную палочку.
Дружба — это в первую очередь равноправие интересов.
«Может ли реагирующее, а значит и движимое существо внешней действующей на него средой быть виновно в вызванных действиях ?» (Миархэль)
Не возродиться в сентябре.
Как ни старайся, но опять
Не сможет он тебя согреть,
Не сможет он тебя понять.
Не заплетет косу твою,
Светлея ликом и нутром.
Не скажет — боли утолю
Терпеньем сердца и теплом.
Не возродиться, не успеть…
Что бабье лето? Горицвет!
И так на много-много лет. -
Не возродиться. Не взлететь.
Лишь разгореться.
Лишь остыть.
И вновь уснуть…
Любовь не даёт никаких прав…
Только обязанности.
Я тебя наберу наяву и в бреду,
Для меня ты, как прежде, желанна!
Я разденусь, и голым в тебя я войду,
Я люблю тебя, тёплая ванна!
Всегда шёл за кем-то и вдруг понял что уже
Идут за мной…
И вроде почётно… но только на первый взгляд,
Пока не понимаешь:
Просто так устроен конвейер жизни…
Говорят, запретный плод сладок. Попробую запретить детям овсянку, зарядку и чистить зубы по утрам. Но… сомневаюсь)))
Мы сами не знали об этом,
Что счастливы были тогда, —
Мы молоды были, здоровы…
Увы… Пролетели года
Не возвратиться во время прошедшее,
Не вернуть нам весёлые дни.
И друзья не вернутся ушедшие, —
В нашей памяти вечно они
Так давайте ценить настоящее,
Что осталось от жизни- брать,
И когда мы «увидимся» с ними,
Было б что им еще рассказать.
Всему есть разумное объяснение, даже категорическому отказу давать разумное объяснение своему глупому поступку.