Лучшие критики выходят из тех, из кого ничего хорошего не вышло.
Если ваша девушка захотела на море, а вы ещё не женаты, значит, вы перешли воооот такую жирную черту ваших отношений, которая похожа на рубикон!
Золотыми солнца глазками
Хоть минуточку
Поморгай мне, радость, ласково
Прямо с утречка.
И расправь скорее пёрышки
Ты красивые,
И рассыпь в округе зёрнышки
Нам счастливые.
И пусть каждому достанется
То, что хочется,
День в окошке разрумянится,
Расхохочется.
А хоть даже и метелями
Занавесится,
Всё равно потом капелями
Он засветится.
Но с чего мне вдруг весеннее
Вспоминается,
И такое настроение
Получается?
А с того, что дни январские
К краю близятся,
А без них мне мая царствие
Лучше видится!
Какой самый высокодоходный ресурс?
Знание.
Умения.
И особенно — интеллект. Его производство не стоит вам и цента — он либо есть, либо нет. А вот продавать его можно за миллионы.
Чтобы получить выгоду от редкой возможности, ее надо сделать приоритетом номер один. И это не значит «вот то, чем я займусь в свободное от родственников/друзей/обучения/ временных заработков время». Это означает «вот то, чем я буду занят, иногда отвлекаясь на еду или временный заработок».
Внимая пространству озноблено, молчи — тишина не приручена
Свободная, но и бездомная, пришедшая просто по случаю.
В мгновения те безымянные дыханье насыщено притчами
Короткими, смелыми, странными… обманно-дурманными — личными.
Объятья смерещатся жаркие., но это из лучшего, чаще мне
Видения скалятся, шамкают, тенями кривляются, машутся.
А я удивляюсь: — Замечена? Узнаю ли что-нибудь?.. Важное…
Но слышу — Мешаете, женщина! Мы тут похоронены — заживо!
Святость, как красота — блик неуловимого мира — стая бабочек, взмывающая из-под ног. Мелькание золотистого, белого, серебристого, оранжевого, приправленное травой, зноем, стрекотом длится пару мгновений, зато воспоминания греют годами. А поймайте хотя бы одну бабочку, и все великолепие скукожится в уродливое насекомое с выпученными глазами и толстым мохнатым тельцем. Назовите что-то святым, пустите к нему толпы, и оно умрет, оставив напоследок лишь пару пачкающихся пыльцой крыльев.
Как яростно тогда
звучали наши речи,
И молодым огнём
был каждый день согрет —
Всё было впереди…
Но наплывает вечер,
И юность не вернуть,
И вариантов нет.
Всё чаще у икон
мы зажигаем свечки —
Друзья сигналят нам
с небесных автострад…
А здесь — на трассе «жизнь»
не «вылетишь на встречку»:
Нет этой полосы,
раз нет дорог назад,
И вариантов нет…
в пути одностороннем
Один лишь знак стоит:
не жми, не торопись.
Что «было впереди»,
ушло… но день напомнит:
Еще ты за рулём…
Ещё «крышует» жизнь.
И вариантов нет…
Есть только слово «должен»,
И за спиной седок,
Мотор твой не заглох,
Заря ещё горит,
и многое возможно,
Пока ты за рулём,
и не оставил Бог.
Пыл яростных речей
сменив на рассужденья,
Мы сбрасываем газ,
выравнивая ход…
Вот старых бы друзей
вернуть… Но сожалений
Не знают Небеса…
И трасса рвёт вперёд!
Граница своя есть, куда не пускаю,
И там, где не ждут, никогда не брожу.
Мне трудно придумать — за что не прощаю,
Но сделавших больно — потом обхожу.
Несдержанных я не люблю обещаний,
Советов «разумных» давать не берусь,
И страстных всегда опасаюсь признаний —
Сгорают… Не дай бог, на них обопрусь.
Интриг между делом плести не умею,
Чтоб рыбку побольше добыть из пруда.
Когда говорю: «Ни о чём не жалею», —
Не верьте, есть то, что я помню всегда,
На что мои мысли слетаются в стаю
И щиплют, хоть толку с того ни на грош.
А память тревожит… она же не знает,
Что не переделаешь и не вернёшь.
И помню всегда: никого я не лучше,
Как, впрочем, никто и не лучше меня.
Судьба наши жизни тасует да случай —
Мы вносим то пепел, то искры огня.
Бываю я дурой — упрямой, сварливой,
И робость никак не могу победить…
Какой же хочу быть? — Хочу быть счастливой,
Как все… да подольше на свете пожить…
Варили сегодня с Алисой суп. Финский праздничный, под странным названием лохикейтто. Финны в этом смысле вообще очень странный народ. Потому что ни один нормальный народ не назовет Деда Мороза Йоулупукки. Я три раза ошиблась в этом слове, пока писала, а потом психанула и скопировала.
Финскую уху получилось сварить с первого раза, потому что там такой рецепт, что как будто яичница. Главный действующий персонаж — красная рыба. У меня была, по-моему, форель, я их по морде не различаю. Так вот, там как по рецепту — варишь-варишь, священнодействуешь неистово, режешь что-то активно, а потом хоп и форель эту из кастрюли нафиг вытаскиваешь. Потому что, кто любит есть голову? Никто не любит есть голову.
Но не спешите выбрасывать голову, если у вас есть маленький ребенок! Алиса обалдела. Нет, она, конечно, была в океанариуме, но вот такого интимного контакта с рыбами, как с этой головой у нее ни разу не было. Она сразу же дала форели имя и унесла её в комнату. Унесла, слава богу, на тарелке, потому что тарелка — это самолет. Вы знали, что у форели есть острые зубы? Так вот Алиса тоже не знала. А в следующую секунду она узнала, что рот у форели может открываться, а глаза где-то потерялись. Всё это потрясло её до глубины души.
Поэтому час (!) я не слышала своего ребенка. Ну как не слышала… Я слышала, как рыбья голова вступает в бурные диалоги с тиранозавром и Джорджем, братиком свинки Пеппы. Слышала, как Алиса укладывает её спать. Как пытается вылечить её глаза. Слышала, как у форели случился день рождения, поэтому вокруг тарелки были расставлены кукольные стульчики и созваны гости. Приходила даже пластиковая фигня с датой, которой скрепляют пакеты с хлебом. Но это не фигня с датой, а «божья коровка». Не спрашивайте меня, почему.
А вы говорите развивашки. Дайте ребенку рыбью голову и идите пить кофе!
Наступила пора Близнецов: в поиске самих себя они нашли себя в своём отражении…
Иногда надо быть ядовитой, чтоб отравились те, кто хочет тебя сожрать…
Умирать всегда страшно. И двадцать лет назад, и сейчас, и, подозреваю, даже через сто. Только страшно по-разному.
В восемнадцать лет было страшно, потому, что только-только вылез из-под мамкиной юбки. Ты еще не видел мир. Ты еще не жил. Совсем. У тебя еще ничего не было. У тебя даже любви еще не было. Восемнадцать лет — это практически еще ребенок. Мир открыт перед тобой, такой манящий, он зовет тебя всеми своими красками, а тебе надо умирать. Так и не увидев его. Так и не пожив в нем. Так и не оставив после себя ничего. Не оставив детей. Не продолжившись в них. Ниточка жизни, тянувшаяся миллионы лет от твоих предков, будет разорвана. И от этого такая тоска, такая чернуха… Как там, в «Тонкой красной линии» — мне всего девятнадцать, а мне уже так плохо. Первая чеченская для меня — это абсолютная безнадега, абсолютная тоска, абсолютная чернуха. Она даже память извратила — я был на этой войне летом, когда в Чечне буйство красок, но помню её только черно-белой. Как на кадрах хроники. Цвета в памяти не остались. Вообще. Только черное ожидание смерти.
Сейчас страх уже другой. Не такой острый. Как-то устаканился, что ли… Сейчас, по крайней мере, я уже продлил свой род. Эта ниточка жизни не будет разорвана. Ведь что такое бессмертие, как не наши дети, верно? Мы продолжаемся в них. Так что, по крайней мере, за это я спокоен.
Но страшно, что не увидишь, как растет твой ребенок. Никогда больше не сможешь обнять. И дочка никогда не сможет обнять тебя. Вот это уже жалко.
Но тут уж ничего не поделаешь. Издержки профессии. Надо это осознавать. Надо понимать, что работа у тебя такая — если потребуется, умереть вместе с этими людьми.
Умирать, конечно же, страшно. Всегда. Если кто-то говорит обратное — не верьте. И, как по мне, чем дальше, тем страшнее. Потому что постоянно везти не может. Лимит везения ограничен. Ну, раз повезло. Ну, два. Ну, пять. Но когда-то же должно все-таки прилететь…
Я видел и как ставят к стенке, и к стенке ставили и меня самого. Никакая жизнь перед глазами, конечно же, не пробегает. Все это чушь собачья. Лично я вообще думал только об одном — сможет ли он убить меня с первого выстрела, или не сможет. И, потому, как он торопливо дергал затвор, понял — что не сможет.
Собственно, в такие моменты боишься уже не самой смерти — ну, что, смерть, выключили свет, и все, если в голову, ты даже и не поймешь, что умер. По-настоящему боишься боли. Все мы видели, что артиллерийский снаряд может сделать с человеческим телом. Боишься, что будешь валяться в собственной юшке с вырванной челюстью и хрипеть еще несколько часов, собирая кишки. И чувствовать, как внутрь тебя затекает холодный воздух. Вот так умирать — и вправду страшно.
А еще жалко, что не увидишь будущего. Потому что, как по мне, мы сейчас живем в очень интересное время. Время новых прорывов, новых открытий. Я бы вот очень хотел бы прокоптить небо ещё лет сто шестьдесят и умереть, наверное, где-нибудь в Долине Маринера на Марсе. Собственно, наша с вами задача — дотянуть до того момента, когда кардинальное продление жизни будет стоить сто долларов.
Но когда ты находишься на войне достаточно долго, это все — не то, что исчезает, а отходит на второй план. Месяц-два, и тот мир, где у тебя есть дети, дом, будущее — становится расплывчатым. А реальным остается только то, что есть здесь и сейчас.
Когда погиб Игорь, мой друг и земляк, я хотел убить всех, без разбора, руками — женщин, детей, стариков… А потом умереть самому. Я тогда сошел с ума. В прямом смысле. Мне кажется, я уже начал видеть себя со стороны.
Хорошим солдатом становишься не тогда, когда начинаешь метко стрелять или далеко бросать гранаты. Хорошим солдатом становишься тогда, когда к жизни и смерти начинаешь относиться одинаково — одинаково безразлично. Тебе уже безразлично — выживешь ты, или умрешь. Тогда люди начинают делать вещи на которые человек, казалось бы, не способен. То, что потом назовут «подвиг». Своя-то жизнь не стоит ни копейки, не то, что чужая. Возвращаться потом очень тяжело. Годами. Десятилетиями. Некоторым, чтобы вернуться, так и не хватает всей жизни.
В восемнадцать лет, наверное, все же проще. Тот, кто сделал призывной возраст в восемнадцать лет — был очень умный. В таком возрасте человеком намного проще манипулировать. Еще романтика и грезы о подвигах. Еще нет ответсвенности. Нет семьи. Почти нечего терять. Проще загадить голову высокими лозунгами о долге, Родине, патриотизме, доблести.
К сорока годам все это уже не работает. К сорока годам вообще становишься осторожней.
Я вот, например, уже третий год не могу заставить себя вновь поехать на войну.
В свое время я был хорошим солдатом. Я дошел до этой стадии.
А сейчас я плохой солдат. Я жить хочу больше, чем умереть.
***
аркадий долго сомневался
жениться или подождать.
но продолжал на алевтине
лежать
***
а мне свечей для геморроя
сказал провизору федот
не для провизор отвечает
а от
***
вконец соседи обнаглели
ночь перфоратор обалдеть
подумал я не прекращая
дудеть
***
григорий по призванью плотник
не спорь анжела я права
он каждый день с утра пораньше
в дрова
***
я море никогда не брошу
сказал андрей начистоту
усердно драя туалеты
в порту
***
© Copyright: Татьяна Васильевна Авдеева, 2018
Свидетельство о публикации 118052907796
«Только действия человека говорят о его личности и его отношении к вам. Не верьте словам. Просто наблюдайте. И вы увидите истину. «Бернард Шоу
Вот, я и смотрю… Благо, что, жестам и действиям, в отличие от слов, перевод не нужен… Глаза бы мои на всё, на это, не глядели…