Рябь на воде пятном родимым
В затоне кораблей теней
И якорь Холла в глуби синей,
Как символ Родины моей.
Дожди смывают, ветер сушит,
Но только бакен на реке,
Как адрес мой кусочка суши,
В том безмятежном далеке.
В полях кудрявятся березы,
Где в зиму сеяли хлеба,
Нет деревень и леспромхозов
И не идут в пыли стада.
Хоронят меньше, нет народа
В добротных бывших деревнях,
У женщин мыслей нет о родах,
Кормильцы все не при делах.
Летают чайки над рекою
И криком полнится затон,
Тут мое детство золотое
Прошло как самый дивный сон.
Остановлю в пыли машину
И босиком пойду туда,
Где мать с отцом мне дали имя,
Ушли откуда навсегда.
Рябь на воде пятном родимым
В затоне кораблей теней.
Стою у зарослей полыни —
Где был очаг семьи моей.
Если тлеет свеча, всё равно говори: «Горит!»,
ты себе не палач, чтоб фатально рубить сплеча,
даже ежели твой реал — не «Реал» (Мадрид)
и команде твоей нет ни зрителей, ни мяча.
То ли хмарь в небесах, то ли пешки нейдут в ферзи,
то ли кони устали — что взять-то от старых кляч?
Коль чего-то тебе не досталось — вообрази
и внуши самому, что свободен от недостач.
Уничтожь, заземли свой рассудочный окрик: «Стой!»,
заведи свой мотор безнадежным простым «Люблю…».
Этот тёмный зазор меж реальностью и мечтой
залатай невесомою нитью, сведи к нулю.
Спрячь в горячей ладони последний свой медный грош,
не останься навек в заповедной своей глуши.
Даже если незримою пропастью пахнет рожь —
чище воздуха нет. Напоследок — дыши.
Дыши.
Ушедшая юность
Мелькнула юность золотая,
И улетела в никуда.
Эх, где ж ты молодость босая,
Где потерял тебя, когда?
Ведь не успел я оглянуться,
А ты растаяла, как дым.
Нельзя нам в молодость вернуться,
Нельзя быть вечно молодым.
Но если б даже можно было,
То возвращаться бы не стал.
Я не смотрю на жизнь уныло,
Любить ее не перестал.
Я не в фантазиях напрасных,
Дам милых обожать готов,
Ранимых, нежных и прекрасных,
Пришедших к нам из сладких снов.
Под бытия капризным небом
Я днем и часом дорожу.
Все дни, где счастлив был, иль не был,
В копилку жизни положу.
Мелькнула юность золотая,
И улетела в никуда,
Как голова моя седая,
Сверкают серебром года.
Елена Терехова
Его глаза — как синие озёра;
он не хранит ехидных фиг в кармане.
Ему известно, из какого сора
рождаются добро и пониманье.
Слова его мудры и весят тонны,
очищены от косности и скверны.
Любой толпе он, лидер прирождённый,
укажет путь единственный и верный.
В решениях он скор, как в небе — «Сессна»,
в любом дому ему открыты двери.
Любим он горячо и повсеместно
и всеми уважаем в той же мере.
Он зван в Москве, Пекине и Нью-Йорке,
в любом конфликте, на любой развилке…
Поди заметь три тусклые шестёрки
на аккуратно стриженом затылке.
Красное сухое, это мощнейший стимуло-инициатор общения — объяснял я своей Чухе, глядя в её умнючие, собачьи глаза (хотя и немного удивлённые, как мне показалось… после красного сухого)))))
Женское платье не должно быть облегающим, но если женщина одета, я хочу видеть, где именно в этом платье она находится.
Вспомни время, как старую фотку…
В нём не гнали по радио рэп.
В нём четыре двенадцать — за водку,
восемнадцать копеек — за хлеб.
В нём мы крохотной мелочи рады,
как не снилось теперешним вам…
В нём артисты советской эстрады
органичны, как руки по швам.
И зовёт, и зовёт в свои сени,
безнадёжно закрыв рубежи,
постоянная ложь во спасенье
без надежд на спасенье от лжи.
И на лошади смотрится бойко
не носящий костюмов и брюк
гордый Митич по имени Гойко,
югославский фактурный физрук.
Недоступны ни Осло, ни Мекка
на века, до скончанья времён.
Всюду красная морда генсека
в окружении красных знамён.
Но летит к нам звездой непогасшей,
мотыльком неразумным на свет
скоммунизженной юности нашей
чуть стыдливый негромкий привет.
Количество слов в общении обратно пропорционально пониманию…
Краткость имеет много сестёр))
Дорогие братья и сёстры, мы можем всякий раз ставить свою плоть на место, опираясь на авторитет Божьего Слова. Нам совсем не обязательно потакать ей и говорить вслух то, что она чувствует.
Вместо «мне больно», мы вправе говорить «ранами Иисуса я исцелена». Вместо причитаний «я устала, я слаба», мы можем сказать «я сильна в Господе, ибо Он — подкрепление моё!» Вместо «мне грустно, я в печали» — «буду радоваться и петь имени Твоему, Всевышний!»
Конечно, нашей плоти это не понравится, она будет хныкать и жаловаться. Но если мы научимся опираться не на чувства, а на Божье Слово, плоти придётся подчиниться, а у нас будет повод отпраздновать победу.
Моя девушка очень любит употреблять, как ей кажется, «умные и красивые слова ».
Когда она просит отфеншуить ее — я рыдаю от смеха …
Июльский ветерок, горяч и чист,
по лицам хлещет, как заряд картечи…
У входа в молл седой саксофонист
играет «Summertime», сутуля плечи.
Храни нас, Бог. И музыка, храни.
И души утомлённые согрей нам…
Ну что нам сорок градусов в тени,
коль рядом тени Паркера с Колтрейном?!
Позволь нам рассмотреть, бродяга-скальд,
живущий вопреки законам рынка,
как время вытекает на асфальт
из мундштука, как тающая льдинка,
и шепчет нам на языке небес,
познавших всё, от штиля и до вьюги,
что Порги точно так же любит Бесс,
как сотню лет назад на жарком Юге.
Не осознать непросвещённым нам —
мы в силах лишь следить заворожённо —
какие чудеса творятся там,
в причудливом раструбе саксофона…
Прохожий, хоть на миг остановись
и ощути, умерив шаг тяжелый,
как музыка и боль взлетают ввысь,
взрывая музыканту альвеолы.
Сколь бы дурак умным не прикидывался, да глупость свою прикрыть ему ума не хватает.
Там, под орешником, развесившим листву,
На корточках, по старшинству
В кругу почетном восседая,
Обычай соблюдая,
Смеялись, пили
И шутили,
Вели беседы длинные за чашей
Хозяева села — отцы и деды наши.
Мы — трое школьников — стояли тут же рядом,
Сняв шапки, с любопытным взглядом,
Сложивши руки на груди покорно.
Ребячески задорно
Мы пели песни, громок был их звук,
Отцов и дедов радовался круг.
Но вот мы кончили. Тогда,
Крутя усы, поднялся тамада,
За ним, поднявши чаши налитые,
Все остальные.
Сказали нам: «Благословен ваш час!
Живите, дети, но счастливей нас…»
Прошли года. Не сосчитать потерь…
И песни наши горестней теперь.
И, настоящее слезами орошая,
Я понял, почему, благословляя,
Нам говорили старшие в тот час:
«Живите, дети, но счастливей нас…»
О вы, давно почившие! Мир вам!
Все ваши горести близки теперь и нам,
И ныне, скорби час иль радости встречая.
Детей своих в дорогу провожая,
Как вы, мы говорим: «Благословен ваш час!
Живите, дети, но счастливей нас…»
1887
Когда-то закончатся ноты
осенней порою рассветной,
и та, без которой ты мёртвый,
уйдет в никуда, в никогда…
Вот так и запомнишь ее ты —
немыслимой, инопланетной,
горячей, как кровь из аорты,
холодной, как кубики льда.
Не будет ни капли, ни йоты
того, что зовется надеждой,
закроется черная дверца
меж миром твоим и её…
Вот так и запомнишь ее ты —
чужою, смеющейся, нежной,
твоё разрывающей сердце
в лоскутья, в ошметки, в тряпьё.
И станут пустыми заботы,
мелькая бессмысленно, мимо.
И будут напрасно сонеты
слагаться при сонной свече…
Вот так и запомнишь ее ты —
единственной, вечно любимой,
с ожогом от шалой кометы
на тонком и зябком плече.
Чувство юмора человека иногда хочется сравнить с ветром. Легкий и приятный у одних, буреподобный и крушащий все и вся у других.
И полный штиль у третьих …