Думай хорошо и твои мысли превратятся в благородные поступки.
Первый барон РОТШИЛЬД (имеется в виду РОТШИЛЬД Амшель Майер (1774−1855) — основатель династии) принципиально не делился ни с кем деловой информацией. Однажды его бухгалтер пристал к нему с просьбой:
— Наши лучшие клиенты хотят получить сведения о новой фирме. Сделайте для них исключение, господин барон!
— Ну, ладно, — сказал РОТШИЛЬД и написал: «Владельцы фирмы, как говорят, весьма молодые люди. Этим я себя ни к чему не обязываю».
Скажи, озлобленный певец,
Ужели скрежету конца нет?
Когда же слава перестанет
Питаться кровью наконец?
Кто побежден, страдал жестоко;
Кто победил, страдал и тот.
Наступит ли тот день далекий,
Когда на всей земле широкой
Настанет мир, заря взойдет?
О, что за ночь! Что за глухая тишь!
Вчера еще гремел барабаны…
Как глух и нем Париж,
Чего нам стоит белый хлеб желанный!
Еще вчера с бесстрашных фортов твердых
Гудел оркестр пальбы
Неумолкающих орудий гордых…
Теперь они безмолвны, как гробы!
Вчера так много вдов
Ходило здесь меж нас без слез ненужных…
Теперь наш стан — тюрьма под гнетом снов,
Сброд жалких инвалидов безоружных.
Ночь грозных призраков! Дай жизнь героям
Былых времен! А нас живых, нас спрячь!
Не видеть стен Парижа, взятых боем,
Его не слышать плач!
О, ночь! Кто ж это с нами разлучен,
Чья смерть настала?
Свобода, слава, гордость, честь знамен,
Куда исчезли выв порывах шквала?
О, родина! Священное наследство
Великих предков! Колыбель! Кумир,
Боготворимый с детства!
Так распяли Христа за целый мир!
Заплетите мне волосы в косы.
Я хочу быть счастливой, как в детстве.
Я тогда не боялась морозов,
И могла потеплее одеться.
Я тогда от забот не бежала,
Не искала я счастье повсюду,
Лишь я жизнью тогда наслаждалась,
Время это я вряд ли забуду.
Я тогда расцветала, как роза,
Когда мать обнимала так нежно.
И я верила в Деда Мороза
И ждала его ночью с надеждой.
В зоопарке бывать я любила
И пингвинам ладошкой махала.
И родителям счастье дарила,
А не кучу ненужных скандалов.
Я боялась купаться в пруду,
Но зато я проблем не боялась.
Я любила болтать ерунду
И от этого звонко смеялась.
И как жалко, не сбудутся грёзы,
Для возврата назад нету средства…
Заплетите мне волосы в косы,
Так мечтаю вернуться я в детство!
На небе тихо. Господи, как тихо!
На небесах — немереный простор.
Всё небо есть сплошной великий выход
Из наших вечных тупиков и нор.
Куда бы мы ни забредали, где бы
Ни находились — сбросим свой багаж,
Расправимся и взглянем прямо в небо,
Чтоб прошептать неслышно: «Отче наш…»
…И Лазарь ожил вновь на мощный зов Христа.
Из тьмы пещеры он поднялся, бледнолицый,
И, в складках путаясь широкой плащаницы,
Шел прямо пред собой, один, сомкнув уста.
Сомкнув уста, один, по городу он бродит,
И спотыкаются нетвердые стопы,
Чужд мелочей земных и пошлых чувств толпы,
Все что-то ищет он, чего-то не находит.
Белеет мертвенно восковое чело;
Зрачками тусклыми блуждающее око;
Припоминая блеск иной красы далекой
Не видит прах земли и будто вновь ушло.
Издалека пред ним безмолвно расступаясь,
Народ заговорить не смет даже с ним.
Жестоким бесом он как будто одержим,
Ступает наугад, в бессильи задыхаясь.
Забыв ничтожный смысл всей суеты земли,
В бреду, который здесь живым очам неведом
И сам испуганный ужасным этим бредом,
Он молча приходил и исчезал вдали.
Порою, весь дрожа, протягивал он руки,
Для слова вещего был рот его отверст,
Но вновь смыкал уста какой-то грозный перст, —
Иного мира тайн не выдавали звуки.
И все в Вифании тогда, и стар и мал,
Боялись страшного пришельца из могилы,
У самых храбрых страх спирал тисками жилы,
Когда свой взгляд слепой на них он подымал.
Кто выразит тоску того, кто край покинул,
Откуда всем другим вовек возврата нет,
Кто саван свой опять влачит на белый свет
И тяжкий камень прочь от гроба отодвинул!
Труп, воскресением отнятый у червей,
Он мог ли вновь войти в жизнь суеты постылой,
Когда в его глазах испуганных светило
То, что не может знать пытливый ум людей?
И бледный день едва открыл слепые вежды,
Их ночь объяла вновь. Загадочный пришлец,
К борьбе людских страстей он глух был, как мертвец,
Их горя он не знал и не давал надежды
Вторичной жизни круг свершив, как бы во сне,
Оставил имя он, но памяти не кинул.
Ужель смертельных мук вторично он не минул,
И цену заплатил за вечный мир вдвойне?
О, сколько раз бродя один пустынным местом,
На фоне сумерек чернея, как пятно,
На небо к ангелу, желанному давно,
Он руки простирал с молящим, скорбным жестом.
О, сколько раз, в тоске, минуя города,
На темных кладбищах бродил он одиноко,
Завидуя всем тем, что спят в земле глубоко
И не поднимутся оттуда никогда.
Как будто неведомой феей
Воздвигнут волшебный дворец;
В нам настежь над свежей аллеей
Все окна, все двери крылец.
Пажи по традиции старой,
У каждого входа в чертог
Гостей приглашают фанфарой
Ступить за радушный порог.
В торжественном, пышном наряде
Хозяин — властитель страны —
Проходит по всей анфиладе,
Считает богатства казны.
Но часто глаза его бродят
С досадой в пустынной дали;
За днями недели уходят,
За ними года протекли, —
Все ждет он гостей — не дождется.
Сквозь ветер, сквозь шум непогод, —
Не говор ли там раздается?
Не конь ли заржал у ворот?
В мечтах его — пир разливанный,
В подвалах созрело вино,
Накрыты столы постоянно
И слуги устали давно.
И сколько уж видел он с башен,
Блестящих вдали кавалькад!
Дворец его будто им страшен,
Как будто гостям он не рад.
Но верит он данному слову,
Как сам соблюдает обет.
Стыдясь недоверия к крову,
Пажам повторяет он: «Нет!
«Украсьте вы заново залы!
Зажгите свечей, сколько есть,
Заветные вскройте подвалы,
Велите плодов мне принесть!
«Цветов на перила набросьте,
Увейте гирляндами мост!
Приедут желанные гости,
В их честь возглашаю я тост».
Не едет никто. Экипажи
Спеша не гремят на мосту,
Устали уж верные стражи
И спят на бессменном посту.
Недолго, — и стены уж рухнут,
Ненастье грызет их гранит,
Но в залах огни все не тухнут,
И гулкое эхо не спит.
Вот ночью осеннею, шквалы
Сквозь окна врываются вдруг,
Гудят неприютные залы
И факелы гаснут у слуг.
Во мраке и в грохоте вьюги
Шаги раздались на крыльце:
Привет и почет вам, о други,
Вас ждут в моем пышном дворце!
И молвят пришельцы: — «Пришли мы,
И ты свое слово сдержи,
— Пусть тешится вихрь нелюдимый, —
Свой флаг и девиз покажи!
«На зов твой толпою веселой
Чем свет мы поехали вскачь,
Злой гений рукою тяжелой
Всех, всех нас сразил, как палач!
И мертвые держим мы слово;
Нам месс и молитв не поют, —
Под сенью радушного крова
Найдем мы радушный приют.
Вели ж угостить нас на славу!
Но скромность воздержанность, — знай —
И вежливость нам не по нраву;
Ты звал нас, теперь не пеняй.
Мы там у дверей закололи
Твоих разоспавшихся слуг.
Как примешь ты нас? Хорошо ли?
Посмотрим, какой ты нам друг.
Нас звали Веселие, Доля,
Любовь, Наслаждение, Честь;
Девиз наш на знамени «Воля»
Тогда можно было прочесть.
Теперь нас зовут уж иначе:
Тоска, Одиночество, Плач,
Отчаянье, Скорбь, Неудачи,
Несчастье — наш вождь и палач!»
Хозяин бестрепетный просит
К столу ненасытных гостей,
Он сердце свое им подносит,
Он поит их кровью своей.
И долго во мраке столовой
Трапезуют гости гурьбой,
Над дверью девиз: «Свое слово
Сдержал человек пред судьбой».
Как будто неведомой феей
Воздвигнут волшебный дворец;
В нам настежь над свежей аллеей
Все окна, все двери крылец.
Пажи по традиции старой,
У каждого входа в чертог
Гостей приглашают фанфарой
Ступить за радушный порог.
В торжественном, пышном наряде
Хозяин — властитель страны —
Проходит по всей анфиладе,
Считает богатства казны.
Но часто глаза его бродят
С досадой в пустынной дали;
За днями недели уходят,
За ними года протекли, —
Все ждет он гостей — не дождется.
Сквозь ветер, сквозь шум непогод, —
Не говор ли там раздается?
Не конь ли заржал у ворот?
В мечтах его — пир разливанный,
В подвалах созрело вино,
Накрыты столы постоянно
И слуги устали давно.
И сколько уж видел он с башен,
Блестящих вдали кавалькад!
Дворец его будто им страшен,
Как будто гостям он не рад.
Но верит он данному слову,
Как сам соблюдает обет.
Стыдясь недоверия к крову,
Пажам повторяет он: «Нет!
«Украсьте вы заново залы!
Зажгите свечей, сколько есть,
Заветные вскройте подвалы,
Велите плодов мне принесть!
«Цветов на перила набросьте,
Увейте гирляндами мост!
Приедут желанные гости,
В их честь возглашаю я тост».
Не едет никто. Экипажи
Спеша не гремят на мосту,
Устали уж верные стражи
И спят на бессменном посту.
Недолго, — и стены уж рухнут,
Ненастье грызет их гранит,
Но в залах огни все не тухнут,
И гулкое эхо не спит.
Вот ночью осеннею, шквалы
Сквозь окна врываются вдруг,
Гудят неприютные залы
И факелы гаснут у слуг.
Во мраке и в грохоте вьюги
Шаги раздались на крыльце:
Привет и почет вам, о други,
Вас ждут в моем пышном дворце!
И молвят пришельцы: — «Пришли мы,
И ты свое слово сдержи,
— Пусть тешится вихрь нелюдимый, —
Свой флаг и девиз покажи!
«На зов твой толпою веселой
Чем свет мы поехали вскачь,
Злой гений рукою тяжелой
Всех, всех нас сразил, как палач!
И мертвые держим мы слово;
Нам месс и молитв не поют, —
Под сенью радушного крова
Найдем мы радушный приют.
Вели ж угостить нас на славу!
Но скромность воздержанность, — знай —
И вежливость нам не по нраву;
Ты звал нас, теперь не пеняй.
Мы там у дверей закололи
Твоих разоспавшихся слуг.
Как примешь ты нас? Хорошо ли?
Посмотрим, какой ты нам друг.
Нас звали Веселие, Доля,
Любовь, Наслаждение, Честь;
Девиз наш на знамени «Воля»
Тогда можно было прочесть.
Теперь нас зовут уж иначе:
Тоска, Одиночество, Плач,
Отчаянье, Скорбь, Неудачи,
Несчастье — наш вождь и палач!»
Хозяин бестрепетный просит
К столу ненасытных гостей,
Он сердце свое им подносит,
Он поит их кровью своей.
И долго во мраке столовой
Трапезуют гости гурьбой,
Над дверью девиз: «Свое слово
Сдержал человек пред судьбой».
…ИПОСТАСИ…
…У жены моей, Настасьи,
есть три славных ипостаси,
ей они к лицу и в меру,
то — Любовь, Надежда, Вера!..
(ЮрийВУ)
Закон мирской на самом деле прост,
Тонка его прекрасная природа,
Запомни, даже самый хрупкий мост
Надёжней непроверенного брода.
Ты прочитай, обдумай, подытожь,
Ведь все равно признать когда-то надо,
Что даже сладко-приторная ложь
Горчит гораздо хуже горькой правды!
На память оставляют сувенир,
А сердце возвращать владельцу нужно…
Как хорошо, что даже хрупкий мир
Войну способен сделать безоружной…
Когда порою миллионы туч
Оденут небо в тёмную одежду,
То даже самый тонкий солнца луч
Способен воскресить в душе надежду
И сердце беспокойно бьется вновь
Как в песне, что когда-то пел Утёсов…
Не нужно верить в «безответную любовь»
Ведь настоящая — не задаёт вопросов…
Юлия Олефир
Вот воскресенье выдалось… не знаешь, кого поддержать… соседка воет караоке «Опять метель», почти по теме, а сосед дрелью орудует со свистом. А мне хочется кино смотреть «Когда мы были молодыми».Такие разные желания и возможности.
«Послушай, маменька мой друг, —
Супруге говорит супруг. -
Ванюшка давиче мне в ноги повалился…»
— «Что, верно, пьян вчера напился?
Ну, папенька, прости для праздника его».
— «Нет, маменька, не то, он, знаешь ли, влюбился»,
— «Влюбился! а в кого?»
— «Да в горничную Катерину:
Охотою идет Катюша за него…»
— «Велю я положить женитьбу им на спину!»
— «Ты шутишь?» — «Никогда я с вами не шучу».
— «Послушай, маменька…» — «И слушать не хочу!
Жените их, а я уж на своем поставлю,
В деревню их отправлю
И там свиней пасти заставлю.
Вот вздумали женить слугу!
Да я, сударь, терпеть женатых не могу».
«Что это за житье? Терпенья, право, нет!»
(Так Лиза, девушка четырнадцати лет,
Сама с собою говорила.)
«Всё хочет маменька, чтоб я училась, шила,
Не даст почти и погулять.
Едва ль три раза в год бываю я на бале,
А то вертись себе без кавалера в зале!
Куда как весело одной вальсировать!»
Тут Лиза тяжело вздохнула,
Отерла слезку и взглянула
Нечаянно на верх окна,
И что ж увидела она?
Любимый чиж ее в решетчатой темнице,
Конечно, вспомнив про лесок,
Сидел на жердочке, повесивши носок.
«Ах! вольность дорога и птице! -
Сказала Лизонька. — Я по себе сужу.
О бедный Пипинька! Уж боле
Тебя не удержу,
Ступай, лети, мой друг, и веселись на воле…»
С сим словом отперла она у клетки дверь.
Встряхнулся Пипинька, летит в окно, кружится,
На крышу ближнюю садится.
Запел… «Как счастлив он теперь!» —
Мечтает Лизонька и видит из окошка,
Что к Пипиньке подкралась кошка,
Прыгн_у_ла на него и при ее глазах
Бедняжку растерзала!
*
В раскаяньи, в слезах
Вот Лиза что сказала:
«Как смела я на маменьку роптать!
Теперь я вижу очень ясно,
Что волю тем иметь опасно,
Кто слаб и сам себя не может сохранять».
По жердочке чрез ров шла чопорно Коза,
Навстречу ей другая.
— «Ах, дерзкая какая!
Где у тебя глаза?
Не видишь разве ты, что пред тобою дама?
Посторонись!»
— «Направо кругом обернись
Сама, а я упряма… Да почему ты дама?
Такая же коза, как я».
— «Как ты? Ты чья? Ты шустера Абрама,
А я исправница! Исправник барин мой! Майор!» —
«Так что ж? И мой осьмого также класса;
Честнее твоего драбанта Брамербаса,
Да поумней, чем твой.
Абрам Самойлыч Блут, штаб-лекарь,
Всем лекарям у нас в губернии пример:
Он оператор, акушер;
Им не нахвалится аптекарь.
А твой Исправник-то головкой очень слаб,
В делах он знает меньше баб;
Лишь мастер драться с мужиками,
Дерет с них кожу он обеими руками.
Неправду, что ли, говорю?
Пойдем к секретарю,
Иль к стряпчему; спроси». — «Вот я ж тебя рогами».
— «Есть роги и у нас; бодаемся мы сами».
Сошлись, нагнувшися, и стукнулися лбами;
Летит исправница, штаб-лекарша летит,
Летят вниз обе вверх ногами.
Ров преглубокий был; на дне лежал гранит,
Бух Козы об него, и поминай как звали!
Вороны с галками тут долго пировали,
Пустая, право, честь
Вперед идти иль выше сесть.
Что до меня, так я, ей Богу,
Дам всякому скоту дорогу.
Признаться, я ведь трус:
Скотов и женщин злых особенно боюсь.
…Если бы я был на твоём месте, тогда я точно был бы на своём…
(ЮрийВУ)