40 лет искала его, единственного и. только спустя 20 лет нашла… Ищите, а не ждите (!) и вы найдёте достойного! (Ирина Берманн)
Луна бесстрастна. Темен небосвод.
И я одна. И далека дорога.
Пусть твердость воли умный обретет.
Пусть грубый подобреет хоть немного.
А для себя всю жизнь прошу огня -
О боже, сделай любящей меня!
Мне жизнь дала колючки и цветы,
Зла и добра открыты мне приметы.
Для счастья и для радости пусты
И самой редкой роскоши предметы.
О боже, сделай любящей меня!
Я не боюсь завистливых людей
Что даст судьба - сама возьмет мгновенно.
Не дай мне одиночество в удел -
Я ль одиночеству не знаю цену?
О боже, сделай любящей меня!
Нам за проступки кара суждена.
И за ошибки ждет всегда расплата.
Пусть нелюбовью я была грешна,
О боже, накажи - я виновата,
Но только сделай любящей меня!
Как страны бывают случайные встречи. Как будто грезил о таком человеке с детства, как будто знаешь его давным давно. Медленно, осторожно, шаг за шагом, узнаешь красоту бездонной души. Воображаешь образ, дополняешь, а образ все лучше и лучше. Но что преподнесет судьба? Никто не знает ее пути…
…отчаявшись найти, уже почти не веря
в желанное - «сейчас», в трусливое - «потом»,
привычно став копить потерю за потерей,
деля тоску и кров с линяющим котом;
растрачивая дни на дрейф по сонной глади
рутинных дел и встреч с ненужными людьми,
листая по ночам постылые тетради
своих учеников… старея каждый миг… -
вдруг, одолев табу хрестоматийных истин,
и ханжество подруг, и муку бытия,
взлететь - глаза в глаза - к сиянью горних высей,
где - надо же - люблю! где - чёрт возьми - твоя!..
…и что ей до равнин, пропахших йодом сплетен,
покрытых чешуёй, ошмётками сигар?
отныне новый мир - Её! - так сНежно-светел,
и - с Ним - неведом страх земных и божьих кар!..
…и, силясь уцелеть на скользких пиках буден,
кляня зловещий гул и мстительность лавин,
отогревая страсть, свернувшуюся в студень,
сползая в прежний мир, где каждый - вновь - один,
однажды осознать - внезапно, в одночасье, -
что рухнул, унося осколки-миражи,
подтаявший ледник нечаянного счастья -
и умереть, едва отважившись на жизнь…
Она по утрам глотает зеленый чай.
В обед - цЕдит горький кофе с лимонной долькой.
А вечером - слышит в трубке: «я еду, Зай».
И длится весь этот бред…
ей не вспомнить, сколько.
Она много лет не верит, что он уйдёт
От той, у которой дочь на него похожа.
Но, всё же, приходит вечер, и сердце лжёт
О том, что прожить и дня без звонка не может…
Она не устала - ей просто хотелось жить:
любить…
обнимать…
рожать…
улыбаться…
верить…
Пусть канут в пространство прошлые миражи,
Но больше она ему не откроет двери.
Я существую в периоды между строк. Как мне тебе рассказать и как объяснить: солнце все так же виском задевает восток, только ускорилось время и спутались дни, только теперь перманентно летят к чертям даты, события, жизнь, прошлогодний снег. Я замолкаю, дыхание переводя, я так учусь быть сильнее. Сильней вдвойне, чем притяжение к центру больной земли /где расстаются ни радостны, ни пусты/, чтоб мы с тобой дышать об одном могли.
Я не могу уйти, как земля - остыть.
Я не могу остаться - как снег весной.
/Время разбитых чашек, зимы и двух,
тех, замечательных, тех, мне так нужных, но тех, о которых ни слова не скажешь вслух/
Я существую нейтральною полосой, зоной неумолкаемой тишины. Я закрываю устало рукой лицо и опираюсь на отзвуки от стены.
Я не могу уйти, как земля - остыть.
Остаться, как над потухшим, остывшим - дым.
Я принимаю на веру, что нужен ты. Я принимаю на совесть - проститься с ним.
Я существую пробелами между строк. Я существую вне памяти и времен.
Каждый отрывок, в котором ты сбыться смог,
множит мучительно главы тоски о нем.
Мы с тобой на расстоянии выстрела.
Что же, здравствуй, амиго. Давай без слов.
Перед смертью мысль становится чистою,
Как начальная точка первооснов.
Отмеряй пошагово и двенадцатью
Отсекай себя. Только где-то внутри
Мне так пусто /нечем даже похвастаться/
Между нами - двенадцать - земля горит.
Мне бы смело смотреть вот в эти синие,
Но, нацелившись, вдруг онемеет рука…
Отпусти. Уходи. Не извини меня.
Твое имя пронзительней взвода курка.
Мы с тобой на расстоянии выстрела.
Мой амиго, мне эта встреча легка.
/Перед смертью мысль становится быстрою.
Умещается в сжатии кулака./
Я тебя умею построчно выстрадать,
Выплавлять на холодном листов снегу.
Я хочу упасть от этого выстрела
/Не могу - без тебя/с тобой - не могу/
Как в нас всё-таки много войны -
в наших генах, в крови и манерах.
Я хожу от стены до стены.
Тишина мне играет на нервах.
Я сама себе рота и взвод
с плащ-палаткой в малюсеньком клатче.
Я спрошу тебя: «Стой, кто идёт?»
Ты ответишь: «Свои».
Я заплачу.
Раз ты здесь, не молчи, не молчи.
А сигналь и трезвонь, и бибикай!
Пусть ладонь твоя вспомнит ключи
с инвентарной тяжёлою биркой
и трёхзначные двери весны,
нам доступные с пол-оборота…
Я хожу от стены до стены.
Что на улице белое, что там?
Снег-пластун - поперёк мостовой…
Завтра утром ты сядешь ошую
и сейчас же мне скажешь, что свой,
даже если тебя не спрошу я.
Послушай, ты помнишь, как всё началось?
Одни разговоры, и тяга, и злость.
Решение вместе не быть никогда,
бегущая с неба по крышам вода.
Мы знали, конечно: встречаться нельзя,
нельзя посмотреть нам друг другу в глаза,
сцепиться руками, гулять под дождём…
Мы знали - тогда ни за грош пропадём.
Сказав: «Никогда!», испугались настолько,
что вечером тем же сидели за столиком.
«Пьёшь кофе со сливками? С сахаром? Без?»
И музыка нам подыграла с небес…
И жизнь запетляла - зигзаги, изгиб.
Мы плавали-знаем, мы вышли из рыб…
Мы думали: «Ладно, единственный раз!».
Но в небе крутили шарманку для нас.
И эта шарманка, приманка, блесна,
нам кровь будоражила, словно весна.
Крючок поцелуя срывался с губы.
Мы рыбы, мы рыбы, но мы не рабы.
Крючок поцелуя впивался в губу,
и прочь табунами бежали табу,
и тело взлетало куда-то наверх.
О, нет, я не рыба! Уже человек.
Ты снова моей не касался руки,
ты снова пытался надеть плавники,
залезть в чешую, чтобы заводь и гладь…
Но больше не мог под водой выдыхать.
Шарманка поёт про тебя и меня,
а нам не назвать даже точного дня,
когда под осенние шелесты лип
мы вышли.
Мы вышли.
Мы вышли из рыб.
У каждого в душе есть свой чердак,
Закрытый для непрошенных гостей,
Хранятся там вповалку, кое-как,
клубки воспоминаний и страстей.
Казалось бы, давно отживший хлам,
Что дремлет в паутине тишины,
Но почему-то нам по вечерам
Оттуда звуки тайных струн слышны.
Мгновенья жизни смотаны в клубки
Из нитей разной пряжи и длины.
Под пальцами сплошные узелки,
Хотя снаружи раны не видны.
И лишь один клубок без узелков -
В нем нить из маминых о нас молитв,
Из обращенных с верой к Богу слов,
Чтоб сохранил нас на путях Своих.
Как хорошо, что есть куда зайти,
Чтоб повидаться с прежнею собой.
И в тишине разматывать клубки,
Которые подарены судьбой.
Хоть Ангел твой устал за мной смотреть,
Господь - не дай сегодня умереть.
Но если смерть придёт за мной,
Смирюсь с судьбой.
Судьба пишет сценарий для жизни.
Время вносит свои коррективы.
Исключает ненужных и лишних,
Оставляя для счастья причины.
Умножает хорошее дважды,
Все плохое из сердца стирая.
Чтобы мы вдруг когда-то однажды
Ключик свой отыскали от Рая!
Ветер северный звёзды нездешние,
Осторожно задует, как свечи.
Я смогу, промолчу и по-прежнему
На упрёки твои не отвечу.
Море давней печали расплещется,
Растревожится и почернеет,
Но в лицо я твоё побледневшее
Даже мельком взглянуть не посмею.
Не поймёшь сразу: море ли, небо ли Чайка крыльями острыми режет,
А на том берегу, где мы не были,
Расцветёт белоснежный подснежник,
И весна, невозможная, шалая,
Вдруг обрушится с яростной силой!
Я смогу, я стерплю, но, пожалуйста,
Ты за грусть не кори меня, милый.
Далеки берега наши, нежный мой,
Между ними - застывшая вечность.
Ветер северный звёзды нездешние,
Задувает к утру, будто свечи.
Разве же это март - ледяной и снежный?
Разве же это стих? Так - слова, слова.
Дай я тебя потрогаю там, где нежно,
Я - осторожно, касаясь едва-едва…
Дай я подую, не бойся, не будет больно,
Дай поколдую - всё навсегда заживёт,
Новой покроется кожей - другой любовью,
Ты и не вспомнишь тихое имя моё…
Счастлив, спокоен и безмятежен, да ведь?
Видишь, твоя печаль сожжена до тла…
Разве же ты сумел бы меня оставить?
Значит, я умница, если сама смогла…
Почисти перья, Ангел мой Хранитель,
Ты от судьбы не в силах уберечь.
Она уже сняла предохранитель,
Чтоб выстрелить смертельную картечь.
Позволь примерить белые одежды,
Ты знаешь, как любил я чистоту.
Нам небо не оставило надежды,
Вновь утром окунуться в суету.
Ну, что ты за спиной моей маячишь,
Напротив сядь, я был не так уж плох.
Да ты, мой Ангел, слёзы свои прячешь?
Их, мой лимит, давно уже иссох.
Пора! И за окном уже светает,
Перо мне на прощанье оброни.
Я видел, как мой Ангел улетает,
Спаси его Господь и сохрани.