Поэт во истину поэт,
— он пишет не за деньги.
Танцует с музой менуэт,
— и живёт на копейки.
АДРЕСАТ НЕИЗВЕСТЕН…
Чёрный чай и два кубика сахарной смерти.
Из динамиков Кинчев куда-то зовёт.
Три потёртых печати на белом конверте:
«Адресат неизвестен. Никто не живет».
Нудный дождь барабанит настырно в окошко,
Чайник злобно пыхтит на немытой плите.
Спят соседи, притихнув, мурлыкает кошка,
На коленях свернувшись. Таращится тень.
Каждый год ты шлёшь письма, надеясь и веря.
Каждый год возвращаются письма назад.
Ты устала от этих безмолвных апрелей.
Слёзы капают в чашку, и плечи дрожат.
Ну хоть строчку в ответ — и ведь больше не надо!
Иль на старой газете хоть парочку слов
Среди пляшущих букв и изогнутых складок.
Столько лет с пустотой ты ведёшь диалог.
Два листа из потрепанной школьной тетради,
Мелким шрифтом сердечки на рваных полях.
«Я целую в макушку» пристроилось сзади.
И чуть слышный парфюм — аромат миндаля.
Ты до дыр изучила убористый почерк:
Еле видную «А», кучерявую «эМ»,
Знаешь точек разгадки и всех многоточий.
Но, увы, адресат твой по-прежнему нем.
«Папа! Папочка! Родный! Ну где ты, папуля?!
И куда занесло тебя грешной судьбой?!
Может, где-то поймала тебя дура-пуля,
Или где-то ещё не окончен твой бой?!
Может, ты где-то бродишь в степях необъятных,
Может, где-то живешь, не вернувшись домой.
Может, кровью врага был мундир твой запятнан.
Может, рано жену окрестили вдовой.
Я скучаю, папуль! Подрастает сынишка.
Ясли-сад, детвора, малолетний бандит.
Он, как ты, кучеряв, и зовут так же — Мишка,
И на месте спокойно совсем не сидит.
Мне тебя не хватает — к плечу бы прижаться
И губами коснуться колючей щеки.
Словно ты снова рядом, и мне вновь пятнадцать.
Ты же помнишь, папуль, как мы были близки!
Мне б твоих крепких рук! Хоть на миг, хоть на вечность!
Мне б в твои заглянуть за очками глаза!
Время так скоротечно и так бессердечно.
А мне столько всего надо вслух рассказать!
Подросла уж давно твоя юная дочка.
Много вёсен сменилось с ушедшего дня.
Мне б на белом листе хоть тире или строчку.
Неизвестность однажды погубит меня!»
Чёрный чай и два кубика сахарной смерти.
Из динамиков Кинчев куда-то зовёт.
Три потёртых печати на белом конверте:
«Адресат неизвестен. Никто не живет».
Я прощаю Вас люди,
— сказал Богочеловек.
Заживо распяли иуды,
— и он простил им грех
Сын был послан Богом,
— нести Благую Весть.
Предстал пред Пилатом,
— приняв смерть и крест.
Иуды подло смеялись,
— вбивая в руки гвозди.
Со злостью издевались,
— перебивая ноги.
Невыносимые муки,
— принял Иисус Христос.
Кайтесь ироды иуды,
— вернётся на Землю Бог!
В огромных розовых очках,
Не замечая жизни прозу,
Любовь неслась на каблучках,
В бессмертье веруя серьезно.
И развевался белый шарф,
Она летела смелой птицей.
Так торопилась сделать шаг
Навстречу сказочному принцу!
И нежный шлейф ее духов
Струился следом, соблазняя.
И каждый третий был готов
Бежать за ней, все забывая.
А шарф терялся в облаках
И уносился в бесконечность.
В огромных розовых очках
Любовь стремилась кануть
В вечность.
ВЫБРОС
Как отбросов выброс,
Мудака харизма:
Есть ли антивирус
От идиотизма?
КРИТЕРИИ
Прописывали подданным критерии
Устои и закон любой империи:
Те, кто сошёл с маршрута — ложь и подлость,
А кто пришёл к триумфу — честь и гордость.
ПОЛНЫЙ МУДЕАЛЬ
Мы счастья ждём в непостижимых далях,
Чтоб приглушить веселием печаль:
Увы, не компетентен в Мундеалях,
Но чую — будет полный Мудеаль.
И ШЕПЧЕТ МОЛОДОСТЬ, Я С ВАМИ…
*****************************************************
Те годы бесценны и их не купить,
промчатся они, как комета,
да, молодость нашу нельзя не любить,
вся жизнь будет ею согрета…
---------------------
До масок… убраны морщины,
торчком, до подбородка грудь,
надуты губы…, без причины,
а молодость…, нет…, не вернуть…
Грустим, но все мы на плаву
и шепчет молодость, Я с вами, Я живу,
незримо притаилась Я в душе,
а зримая… к нам не придёт уже…
--------------
Маргарита Стернина (ritass)
Я люблю заглядывать в окошки,
Сочиняя сказку на ходу.
Вот в квартире две сиамских кошки
Прилегли на мягкую тахту.
В кухне — силуэт хозяйки кошек.
В рамке — аппетитный натюрморт.
На хозяйке платьице в горошек,
Телефон в руке, печётся торт.
Нос мой аромат поймал ванили,
Ждёт она скорей всего гостей.
Вот уже и в двери позвонили,
Кошки от хвоста и до когтей
Напряглись: чужак в дверном проёме!
Их с нагретой выгонят тахты,
А они — хозяйки в этом доме,
Вместе с той, что пляшет у плиты.
Входит в дверь, в руках букет гортензий
И бутылка с надписью «Смирнофф».
Кошки наши, в общем, без претензий,
Но собакой пахнет от штанов.
Нет, такой хозяин не по нраву!
Приведёт ещё в квартиру пса.
На него найдут они управу,
Ведь вершить умеют чудеса.
Утром заскользит её ладошка
По пустой постели — гость исчез.
В мышку превратили гостя кошки,
Вкусный проглотив деликатес.
Собралася яйца красить
Бабушка Матрена.
Дед сбежал на сеновал,
Яйца красить ей не дал…
Татьяна НИК
Соскучилась… Хочу…
К тебе, тебя, в себе…
Фантазирую… И молчу…
Языком по дрожащей губе…
Представляю тебя… вот тут,
Рядом, близко… Со мной…
Все сомнения уйдут…
Мне желанья свои открой…
Не молчи… Не таи секрет…
Я всё -всё услышать хочу…
Ты же знаешь, снят запрет
Губами нежно… По плечу…
Язык горяч… Танцует менуэт…
И тело жаждет ласки…
Слились с тобой в один дуэт…
Он взрослый, хоть и сказка…
Лиственниц унылые, ломаные лапища,
голые акации, как запястья вдов.
Улица Веселая — значит рядом кладбище:
злая топография старых городов.
Золотом по трауру: «Сыну Анатолию…»,
катафалк от «Статима» длинный, как паром.
Через 200 месяцев, может, чуть поболее,
ляжет фотография в серенький альбом.
Там друзья от солнышка слабоумно щурятся,
А я еду медленно, как аристократ,
под смешную музыку по Веселой улице,
по Веселой улице головой назад.
Лунный свет струится под ногами,
Освещая тени серебром.
Люблю, мой друг, с тобой бродить ночами
И говорить с тобою обо всём.
Мне нравится, когда с небес слетая
Пушистый снег струится в вышине.
Летит и в вальсе тихо тает
В такой прекрасной, снежной тишине.
Я двигаюсь, и он идёт за мною,
Па свои чудесные кружа.
И под небом, над моею головою
В ночную даль уходит не спеша.
Приятной музыкой, одним таким мгновеньем
Чудесный мир, как яркая звезда.
Оставив за собою впечатленья
Ночной поэт уходит навсегда…
я могу говорить об отчаяньи так, что волосы встанут дыбом
что в животе заворочается противный слизень
что если бы рыбы могли понимать язык, то рыбы
пересмотрели бы взгляды на скучную рыбью жизнь
но к сожалению это всё, чем я действительно овладела
к чему пришла и о чём могу рассуждать экспертом
а в остальном — ни таблетки ни люди ни даже святая дева
меня не спасут от самой паршивой и глупой смерти
и лучше бы ты не лез в меня так глубоко, по локоть
и не копался, пытаясь вывернуть наизнанку
я подскажу тебе: надо просто меня не трогать
иначе я превращу твою ранку — всего лишь ранку —
в огромную опухоль, что прорастёт к тебе в каждый орган
здесь нет войны, значит мира не будет
не надо торга
я не умею ни в дружбу ни в службу ни в симбиоз
садись и слушай что я скажу или выйди вон
конечно страшно, мне охуеть как страшно, почти до слёз
но я останусь собой и не спрашивай для чего
поэтому всё, что могу пожелать твоей новой шкирле
так это не быть знакомой с моим сомнительным содержимым
давай не действуй мне тут на нервы — возьми и вырви
меня и всё то,
что я в тебя
положила.
Так и надо верить в обещанья,
твердо зная, что цена им ноль.
Там, на самом краешке прощанья,
будут только музыка и боль.
Будет боль, унылая, дурная,
липкая, как старый-старый крем.
Музыка свернется, замирая,
спрячется как будто, а затем —
медсестрицы пальчики смешные,
лед по вене, и опять она:
ах, какая музыка, родные!
Ах, какая музы… Тишина.