Что в жизни хорошего, было, не знаю…
Болезни, заботы, жила — не жила,
Лишь, помню, что в детстве, любили, без меры…
И всё… День за днем… Жизнь прошла, как прошла…
Была у родителей сыетом в окошке,
То было давно, а теперь — пустота…
Я тихую пристань найти попыталась,
А пристань, увы, оказалась не та…
И доски гнилые, а берег глубокий,
До счастья, иль — вплавь, иль, нужны сапоги,
Сапог не купила, а вплавь — не умею…
Живу, помолясь… «Мне, Господь, помоги…»
Если бы ты не нашлась,
Что бы тогда со мной было?
Не улыбайся… постой —
Дай я придумаю сам!
Если бы ты не нашлась,
Ты бы другого любила…
А я, незнакомо-чужой,
Грустил бы по этим глазам.
Если бы я не нашлась,
Ты полюбил бы другую,
И о любви ей шептал,
И обнимал при луне…
Если бы я не нашлась,
Нашёл бы, наверно, такую,
Что больше уже не мечтал
В снах своих обо мне.
Если бы ты не нашлась,
Я и не знал бы о счастье,
Может ли кто-то другой
Ближе мне быть и родней?
Если бы ты не нашлась,
В чьей бы была сейчас власти?
Он, называя женой,
Тебя полюбил бы сильней?
Если бы я не нашлась,
Жилось бы обоим нам проще,
Никто бы не смел осудить —
Законный у каждого брак.
И я б со свекровью сошлась,
А ты стал бы сыном для тёщи…
…И дочку тебе подарить
Мне не хотелось бы так.
Если бы ты не нашлась,
Я не поверил бы в это…
Сердце рвалось бы туда,
Где без меня ты живёшь…
Нет, не безумная страсть,
И не проклятье поэта…
Это ведь, правда, беда —
Знать, что меня ты не ждёшь…
Если бы мы не нашлись,
Сердце устало бы биться.
Нет, не целуй… не сейчас…
Дай мне, любимый, сказать:
Если бы мы не нашлись,
Я обернулась бы птицей —
Свет твоих любящих глаз
Помог бы тебя отыскать…
Сказоч-Ник
Не будем о грустном, не стоит оно того,
Просроченным чувствам вернуться не суждено.
Уж если угасли обратного нет пути,
Разбитое счастье не склеить и не найти.
А значит все просто, пусть даже и не легко,
Ответ на вопросы не так уж и глубоко.
Спасет себя тот, кто совсем не готов гореть,
И раненой птицей, но все же сумел взлететь.
кто слышит в сердце своём звон,
кто знает жажду,
кто ядом чувства опоён
был хоть однажды.
тому вопросы все — пустяк,
о смысле жизни.
тот пронесёт свой гордый стяг
до самой тризны.
кто упивался соловья
прекрасной трелью,
соединить все свои я
есть в жизни целью.
тому хоть в рожу кирпичом,
хоть по колену,
все неудачи ни по чём.
ломая стены,
он за заветнейшей мечтой,
своей желанной
летит, творя свой мир иной,
… обетованный …
.
Старая серая кошка
Топчет декабрьский снег.
Старая серая кошка
Видит за стеклами свет.
Старая серая кошка
Смотрит с надеждой в окно.
Хочет бездомная кошка,
Чтобы открылось оно.
Ждет, что однажды хоть кто-то
Кошку к себе позовет.
Старая серая кошка
Этой надеждой живет.
Грязная мокрая шерстка,
Пусто и сухо во рту,
Но старая серая кошка
Верит еще в доброту…
.
Так эта старая кошка
Много бесчисленных лет,
Тихо сидя под окошком,
С верою смотрит на свет…
«На фоне Пушкина снимается семейство.
Фотограф щелкает и птичка вылетает…»
На фоне Пушкина свершается злодейство.
Фотограф щёлкает и в морду получает.
1
Небеса в облаках — бирюза в серебре.
Беспокойные блики бурлящего света.
Посмотрите сегодня в окно на заре —
Сентябринки янтарные катятся с веток.
В увяданье природы есть прелесть своя.
Опадает листва золотистого цвета.
Словно эти деревья влюбились, как я,
И не ждут и не просят ответа…
2.
Бутон нераспустившегося дня —
Старинная мелодия для скрипки —
Когда деревья, головы склоня,
Вам дарят свои нежные улыбки.
Застенчивая осень, как дитя,
Прошепчет: «Не грустите в непогоду»
И станет вдруг понятно, не шутя,
Что вот, сентябрь и есть начало года.
Под тонкой шалью грустного дождя
Упрятано рябиновое пламя,
Но солнечное лето, уходя,
Своё тепло оставило на память.
3.
От золотистой листвы на полу
Переливаются нежные блики.
Кружат они на осеннем балу,
Словно под звуки невидимой скрипки.
Кто же придумал, что только весна —
Время надежд и любви для поэта?
Осень холодным глотком нам дана,
Чтобы земля отдохнула от лета.
Будут всегда вдохновеньем согреты
Эти осенние дни.
Гатчинский пруд, как печальная Лета,
Облик любимый хранит…
Сказал Пиджак, увидев Моль:
— Как ты прелестна, ангел мой,
Красы небесной, неземной
И очень редкой!
— И ты мне люб — сказала Моль.
И он увёз её домой,
И стала Моль его женой,
А он — Жилеткой.
***
Посмотрел Верблюд на Ламу.
Удивился:
— Что за дама?
Как уродлива, груба —
Ни единого горба!
***
Светил Фонарь, мерцая тускло,
И вдруг, в окне увидев Люстру,
Он от любви офанарел.
И прокричал:
— Мой друг сердечный,
Любить тебя я буду вечно! -
А через час перегорел.
Не знаешь ты, не знаю я… Не знаем,
Куда дождями лето занесёт.
И нет поблизости от нас всезнаек,
Придумавших весёлый анекдот.
Про нашу жизнь, размытую цветами
Весенних радуг в перламутре слёз,
Где всё поперепутано местами
И больно там, где было не всерьёз.
Нас рассмешит сыпучая текстура —
На плёсе дальнем взмокнувший песок
Растягивает дней карикатуру,
Как безразмерный новенький носок.
И летний дождь, как маленькое чудо,
Всегда идёт своим благим путём,
Сквозь бездну небылиц и пересудов,
Нас заставляя думать ни о чём.
В день, когда малиновое лето
Пахло солнцем, мёдом и цветами,
Полюбил он девушку из гетто
С черными еврейскими глазами.
Маленькая, хрупкая Джульетта,
Встреченная у порога ада.
Девушка из Вильнюсского гетто,
Что тебе ещё для счастья надо.
Лунорогой ночью за ворота
Выбежала, не страшась погони,
Сердце отдала бесповоротно,
Как цветок в трепещущих ладонях.
О любви слагали песни птицы
Этого отчаянного лета.
Сладкий сон окутывал ресницы,
Но не спали палачи при этом.
Не найдя её после погрома
Среди раненых или убитых,
Бросил он букет на остов дома…
И цветы роняли кровь на плиты.
Ровно в полночь иль перед рассветом —
Так ли это важно для финала? -
Поезд увозил его Джульетту,
Курс держа на Аушвиц-Биркенау.
Не порвал он проволоки гетто,
За руку убийцу не схватил.
Он бродил, о ней мечтая, где-то
Но свою мечту не защитил.
И с тех пор, пока ещё темно,
Но встает заря за облаками,
Стала ночь глядеть ему в окно
Черными еврейскими глазами.
Скажи, зачем все это было?
Никак понять я не могу.
Я искренне тебя любила,
Но оказалось на беду.
Зачем играл со мной так долго?
Зачем заставил верить, что нужна?
Зачем убил меня молчанием колким?
И в результате я одна…
Одна… Ответов так и нет доселе.
И что мне делать? Как мне быть?
Вот как кому-то верить, в самом деле?
И как себе позволить снова полюбить?
стоит с берданкою на страже
в тулуп закутанный вахтёр
от пионэров охраняя
костёр
© ИгРон
В гетто Варшавском, а может… Свердловском (?)
Так ли уж важно в котором году?
Кто-то, назвав её мордой жидовской
Сбросил с трамвая на полном ходу.
То ли капель, то ли первые слёзы,
То ли апрель, то ли зимняя стужа.
Стоит ли плакать в такие морозы,
Если упал в незамёрзшую лужу.
Девочка плачет. Смешные косички.
С грязью смешали семейный уют.
В Аушвиц уходят её электрички,
Печи Треблинки ей спать не дают.
Ей поиграть бы с подружками в мячик,
Только подруг, к сожалению нет.
Глупый, жестокий и ветреный мальчик
Чертит ей мелом звезду на спине.
Женщина плачет. Понурые люди
Злобно шипят из любой подворотни,
Сердце еврейское, если уж любит,
То окончательно, бесповоротно.
В город, укутанный льдом и гранитом,
Входят поэты с верёвкой на шее…
Сердце еврейское, если разбито,
Нет ничего в этом мире прочнее.
«А небо будущим беременно»,
А смерть и Вечность всё ж союзники.
Мы в этот мир приходим временно
И отбываем срок, как узники.
Под номерами многозначными
Самим себе едва заметные
Пустыми ссорами барачными
Мы разгоняем скуку смертную.
Покончить бы с надеждой, верою,
Тогда избавимся от страха.
Сегодня носят форму серую
Потомки Шиллера и Баха.
Сегодня днём убили молодость,
Полей зелёных разноцветие,
И плачет Аушвиц в тьме расколотой
Над половинками столетия.
Лишь пепел над бездной
Развеется в звёздной пыли,
Когда я исчезну
С поверхности этой земли.
Горит, не сгорая,
Огонь в этой адской печи,
От ада и рая
Заброшены в небо ключи.
Цветы на асфальте
Да вырванный с корнем ковыль…
Лишь зондеркоманде
Придётся остаться в живых.
Проходит не узнан
Над вышками месяц урод,
И ветер, как узник,
Над Аушвицем тихо плывёт.
Упасть на колени
На плиты, где холод и мрак.
А может быть тенью
Я снова вернусь в свой барак?
У края разлуки
Следы заметает метель,
Сожжённые руки
Качают мою колыбель.