На небе тихо. Господи, как тихо!
На небесах — немереный простор.
Всё небо есть сплошной великий выход
Из наших вечных тупиков и нор.
Куда бы мы ни забредали, где бы
Ни находились — сбросим свой багаж,
Расправимся и взглянем прямо в небо,
Чтоб прошептать неслышно: «Отче наш…»
…И Лазарь ожил вновь на мощный зов Христа.
Из тьмы пещеры он поднялся, бледнолицый,
И, в складках путаясь широкой плащаницы,
Шел прямо пред собой, один, сомкнув уста.
Сомкнув уста, один, по городу он бродит,
И спотыкаются нетвердые стопы,
Чужд мелочей земных и пошлых чувств толпы,
Все что-то ищет он, чего-то не находит.
Белеет мертвенно восковое чело;
Зрачками тусклыми блуждающее око;
Припоминая блеск иной красы далекой
Не видит прах земли и будто вновь ушло.
Издалека пред ним безмолвно расступаясь,
Народ заговорить не смет даже с ним.
Жестоким бесом он как будто одержим,
Ступает наугад, в бессильи задыхаясь.
Забыв ничтожный смысл всей суеты земли,
В бреду, который здесь живым очам неведом
И сам испуганный ужасным этим бредом,
Он молча приходил и исчезал вдали.
Порою, весь дрожа, протягивал он руки,
Для слова вещего был рот его отверст,
Но вновь смыкал уста какой-то грозный перст, —
Иного мира тайн не выдавали звуки.
И все в Вифании тогда, и стар и мал,
Боялись страшного пришельца из могилы,
У самых храбрых страх спирал тисками жилы,
Когда свой взгляд слепой на них он подымал.
Кто выразит тоску того, кто край покинул,
Откуда всем другим вовек возврата нет,
Кто саван свой опять влачит на белый свет
И тяжкий камень прочь от гроба отодвинул!
Труп, воскресением отнятый у червей,
Он мог ли вновь войти в жизнь суеты постылой,
Когда в его глазах испуганных светило
То, что не может знать пытливый ум людей?
И бледный день едва открыл слепые вежды,
Их ночь объяла вновь. Загадочный пришлец,
К борьбе людских страстей он глух был, как мертвец,
Их горя он не знал и не давал надежды
Вторичной жизни круг свершив, как бы во сне,
Оставил имя он, но памяти не кинул.
Ужель смертельных мук вторично он не минул,
И цену заплатил за вечный мир вдвойне?
О, сколько раз бродя один пустынным местом,
На фоне сумерек чернея, как пятно,
На небо к ангелу, желанному давно,
Он руки простирал с молящим, скорбным жестом.
О, сколько раз, в тоске, минуя города,
На темных кладбищах бродил он одиноко,
Завидуя всем тем, что спят в земле глубоко
И не поднимутся оттуда никогда.
Как будто неведомой феей
Воздвигнут волшебный дворец;
В нам настежь над свежей аллеей
Все окна, все двери крылец.
Пажи по традиции старой,
У каждого входа в чертог
Гостей приглашают фанфарой
Ступить за радушный порог.
В торжественном, пышном наряде
Хозяин — властитель страны —
Проходит по всей анфиладе,
Считает богатства казны.
Но часто глаза его бродят
С досадой в пустынной дали;
За днями недели уходят,
За ними года протекли, —
Все ждет он гостей — не дождется.
Сквозь ветер, сквозь шум непогод, —
Не говор ли там раздается?
Не конь ли заржал у ворот?
В мечтах его — пир разливанный,
В подвалах созрело вино,
Накрыты столы постоянно
И слуги устали давно.
И сколько уж видел он с башен,
Блестящих вдали кавалькад!
Дворец его будто им страшен,
Как будто гостям он не рад.
Но верит он данному слову,
Как сам соблюдает обет.
Стыдясь недоверия к крову,
Пажам повторяет он: «Нет!
«Украсьте вы заново залы!
Зажгите свечей, сколько есть,
Заветные вскройте подвалы,
Велите плодов мне принесть!
«Цветов на перила набросьте,
Увейте гирляндами мост!
Приедут желанные гости,
В их честь возглашаю я тост».
Не едет никто. Экипажи
Спеша не гремят на мосту,
Устали уж верные стражи
И спят на бессменном посту.
Недолго, — и стены уж рухнут,
Ненастье грызет их гранит,
Но в залах огни все не тухнут,
И гулкое эхо не спит.
Вот ночью осеннею, шквалы
Сквозь окна врываются вдруг,
Гудят неприютные залы
И факелы гаснут у слуг.
Во мраке и в грохоте вьюги
Шаги раздались на крыльце:
Привет и почет вам, о други,
Вас ждут в моем пышном дворце!
И молвят пришельцы: — «Пришли мы,
И ты свое слово сдержи,
— Пусть тешится вихрь нелюдимый, —
Свой флаг и девиз покажи!
«На зов твой толпою веселой
Чем свет мы поехали вскачь,
Злой гений рукою тяжелой
Всех, всех нас сразил, как палач!
И мертвые держим мы слово;
Нам месс и молитв не поют, —
Под сенью радушного крова
Найдем мы радушный приют.
Вели ж угостить нас на славу!
Но скромность воздержанность, — знай —
И вежливость нам не по нраву;
Ты звал нас, теперь не пеняй.
Мы там у дверей закололи
Твоих разоспавшихся слуг.
Как примешь ты нас? Хорошо ли?
Посмотрим, какой ты нам друг.
Нас звали Веселие, Доля,
Любовь, Наслаждение, Честь;
Девиз наш на знамени «Воля»
Тогда можно было прочесть.
Теперь нас зовут уж иначе:
Тоска, Одиночество, Плач,
Отчаянье, Скорбь, Неудачи,
Несчастье — наш вождь и палач!»
Хозяин бестрепетный просит
К столу ненасытных гостей,
Он сердце свое им подносит,
Он поит их кровью своей.
И долго во мраке столовой
Трапезуют гости гурьбой,
Над дверью девиз: «Свое слово
Сдержал человек пред судьбой».
Как будто неведомой феей
Воздвигнут волшебный дворец;
В нам настежь над свежей аллеей
Все окна, все двери крылец.
Пажи по традиции старой,
У каждого входа в чертог
Гостей приглашают фанфарой
Ступить за радушный порог.
В торжественном, пышном наряде
Хозяин — властитель страны —
Проходит по всей анфиладе,
Считает богатства казны.
Но часто глаза его бродят
С досадой в пустынной дали;
За днями недели уходят,
За ними года протекли, —
Все ждет он гостей — не дождется.
Сквозь ветер, сквозь шум непогод, —
Не говор ли там раздается?
Не конь ли заржал у ворот?
В мечтах его — пир разливанный,
В подвалах созрело вино,
Накрыты столы постоянно
И слуги устали давно.
И сколько уж видел он с башен,
Блестящих вдали кавалькад!
Дворец его будто им страшен,
Как будто гостям он не рад.
Но верит он данному слову,
Как сам соблюдает обет.
Стыдясь недоверия к крову,
Пажам повторяет он: «Нет!
«Украсьте вы заново залы!
Зажгите свечей, сколько есть,
Заветные вскройте подвалы,
Велите плодов мне принесть!
«Цветов на перила набросьте,
Увейте гирляндами мост!
Приедут желанные гости,
В их честь возглашаю я тост».
Не едет никто. Экипажи
Спеша не гремят на мосту,
Устали уж верные стражи
И спят на бессменном посту.
Недолго, — и стены уж рухнут,
Ненастье грызет их гранит,
Но в залах огни все не тухнут,
И гулкое эхо не спит.
Вот ночью осеннею, шквалы
Сквозь окна врываются вдруг,
Гудят неприютные залы
И факелы гаснут у слуг.
Во мраке и в грохоте вьюги
Шаги раздались на крыльце:
Привет и почет вам, о други,
Вас ждут в моем пышном дворце!
И молвят пришельцы: — «Пришли мы,
И ты свое слово сдержи,
— Пусть тешится вихрь нелюдимый, —
Свой флаг и девиз покажи!
«На зов твой толпою веселой
Чем свет мы поехали вскачь,
Злой гений рукою тяжелой
Всех, всех нас сразил, как палач!
И мертвые держим мы слово;
Нам месс и молитв не поют, —
Под сенью радушного крова
Найдем мы радушный приют.
Вели ж угостить нас на славу!
Но скромность воздержанность, — знай —
И вежливость нам не по нраву;
Ты звал нас, теперь не пеняй.
Мы там у дверей закололи
Твоих разоспавшихся слуг.
Как примешь ты нас? Хорошо ли?
Посмотрим, какой ты нам друг.
Нас звали Веселие, Доля,
Любовь, Наслаждение, Честь;
Девиз наш на знамени «Воля»
Тогда можно было прочесть.
Теперь нас зовут уж иначе:
Тоска, Одиночество, Плач,
Отчаянье, Скорбь, Неудачи,
Несчастье — наш вождь и палач!»
Хозяин бестрепетный просит
К столу ненасытных гостей,
Он сердце свое им подносит,
Он поит их кровью своей.
И долго во мраке столовой
Трапезуют гости гурьбой,
Над дверью девиз: «Свое слово
Сдержал человек пред судьбой».
…ИПОСТАСИ…
…У жены моей, Настасьи,
есть три славных ипостаси,
ей они к лицу и в меру,
то — Любовь, Надежда, Вера!..
(ЮрийВУ)
Закон мирской на самом деле прост,
Тонка его прекрасная природа,
Запомни, даже самый хрупкий мост
Надёжней непроверенного брода.
Ты прочитай, обдумай, подытожь,
Ведь все равно признать когда-то надо,
Что даже сладко-приторная ложь
Горчит гораздо хуже горькой правды!
На память оставляют сувенир,
А сердце возвращать владельцу нужно…
Как хорошо, что даже хрупкий мир
Войну способен сделать безоружной…
Когда порою миллионы туч
Оденут небо в тёмную одежду,
То даже самый тонкий солнца луч
Способен воскресить в душе надежду
И сердце беспокойно бьется вновь
Как в песне, что когда-то пел Утёсов…
Не нужно верить в «безответную любовь»
Ведь настоящая — не задаёт вопросов…
Юлия Олефир
«Послушай, маменька мой друг, —
Супруге говорит супруг. -
Ванюшка давиче мне в ноги повалился…»
— «Что, верно, пьян вчера напился?
Ну, папенька, прости для праздника его».
— «Нет, маменька, не то, он, знаешь ли, влюбился»,
— «Влюбился! а в кого?»
— «Да в горничную Катерину:
Охотою идет Катюша за него…»
— «Велю я положить женитьбу им на спину!»
— «Ты шутишь?» — «Никогда я с вами не шучу».
— «Послушай, маменька…» — «И слушать не хочу!
Жените их, а я уж на своем поставлю,
В деревню их отправлю
И там свиней пасти заставлю.
Вот вздумали женить слугу!
Да я, сударь, терпеть женатых не могу».
«Что это за житье? Терпенья, право, нет!»
(Так Лиза, девушка четырнадцати лет,
Сама с собою говорила.)
«Всё хочет маменька, чтоб я училась, шила,
Не даст почти и погулять.
Едва ль три раза в год бываю я на бале,
А то вертись себе без кавалера в зале!
Куда как весело одной вальсировать!»
Тут Лиза тяжело вздохнула,
Отерла слезку и взглянула
Нечаянно на верх окна,
И что ж увидела она?
Любимый чиж ее в решетчатой темнице,
Конечно, вспомнив про лесок,
Сидел на жердочке, повесивши носок.
«Ах! вольность дорога и птице! -
Сказала Лизонька. — Я по себе сужу.
О бедный Пипинька! Уж боле
Тебя не удержу,
Ступай, лети, мой друг, и веселись на воле…»
С сим словом отперла она у клетки дверь.
Встряхнулся Пипинька, летит в окно, кружится,
На крышу ближнюю садится.
Запел… «Как счастлив он теперь!» —
Мечтает Лизонька и видит из окошка,
Что к Пипиньке подкралась кошка,
Прыгн_у_ла на него и при ее глазах
Бедняжку растерзала!
*
В раскаяньи, в слезах
Вот Лиза что сказала:
«Как смела я на маменьку роптать!
Теперь я вижу очень ясно,
Что волю тем иметь опасно,
Кто слаб и сам себя не может сохранять».
По жердочке чрез ров шла чопорно Коза,
Навстречу ей другая.
— «Ах, дерзкая какая!
Где у тебя глаза?
Не видишь разве ты, что пред тобою дама?
Посторонись!»
— «Направо кругом обернись
Сама, а я упряма… Да почему ты дама?
Такая же коза, как я».
— «Как ты? Ты чья? Ты шустера Абрама,
А я исправница! Исправник барин мой! Майор!» —
«Так что ж? И мой осьмого также класса;
Честнее твоего драбанта Брамербаса,
Да поумней, чем твой.
Абрам Самойлыч Блут, штаб-лекарь,
Всем лекарям у нас в губернии пример:
Он оператор, акушер;
Им не нахвалится аптекарь.
А твой Исправник-то головкой очень слаб,
В делах он знает меньше баб;
Лишь мастер драться с мужиками,
Дерет с них кожу он обеими руками.
Неправду, что ли, говорю?
Пойдем к секретарю,
Иль к стряпчему; спроси». — «Вот я ж тебя рогами».
— «Есть роги и у нас; бодаемся мы сами».
Сошлись, нагнувшися, и стукнулися лбами;
Летит исправница, штаб-лекарша летит,
Летят вниз обе вверх ногами.
Ров преглубокий был; на дне лежал гранит,
Бух Козы об него, и поминай как звали!
Вороны с галками тут долго пировали,
Пустая, право, честь
Вперед идти иль выше сесть.
Что до меня, так я, ей Богу,
Дам всякому скоту дорогу.
Признаться, я ведь трус:
Скотов и женщин злых особенно боюсь.
Бедняк, которому наскучило поститься
И нужду крайнюю всегда во всем терпеть,
Задумал удавиться.
От голода еще ведь хуже умереть!
Избушку ветхую, пустую
Для места казни он поблизости избрал
И, петлю укрепив вокруг гвоздя глухую,
Вколачивать лишь в стену стал,
Как вдруг из потолка, карниза и панели
Червонцы на пол полетели.
И молоток из рук к червонцам полетел!
Бедняк вздрогнул, остолбенел,
Протер глаза, перекрестился
И деньги подбирать пустился.
Он второпях уж не считал,
А просто так, без счета,
В карманы, в сапоги, за пазуху наклал.
Пропала у него давиться тут охота,
И с деньгами бедняжка мой
Без памяти бежал домой.
Лишь он отсюда удалился,
Хозяин золота явился.
Он всякий день свою казну ревизовал;
Увидя ж в кладовой большое разрушенье
И всех своих родных червонцев похищенье,
Всплеснул руками и упал, —
Лежал минуты две, не говоря ни слова;
Потом как бешеный вскочил
И петлею себя с досады удавил,
А петля, к счастию, была уже готова.
И это выгода большая для скупого,
Что он веревки не купил!
Вот так-то иногда не знаешь,
Где что найдешь, где потеряешь;
Но впрочем, верно то: скупой как ни живет
Спокойно не умрет.
Шли два Осла дорогою одной
И рассуждали меж собой
О политических и о других предметах
(Они уж оба были в летах).
«Что, братец? — говорит один. -
Как может мнимый наш, бесхвостый господин —
Ну, знаешь, человек — ругаться так над нами?
В насмешку он зовет ослами —
Кого же? — самых уж безмозглых дураков!
А, право, у людей не много есть голов,
Какие у ослов!»
— «И ведомо! Да вот, без лести,
Каков ты, например, у них такого нет.
Гордился бы тобой Парламент иль Совет». -
«Помилуй, много чести!»
— «Нет, нет, что чувствую, то я и говорю.
Конечно, от тебя не скрою,
И я иного члена стою;
Но что же я перед тобою?
Советовал бы я Льву, нашему царю,
Чтоб воспитать тебе наследника дал трона:
Ты, без пристрастия, умнее Фекелона.
Не поленись, любезный брат,
О воспитании нам сочинить трактат».
— «То правда, я имею знанья,
Пригодные для воспитанья,
Но не имею остроты
И красноречия, как ты».
— «Э! шутишь! А твое похвальное-то слово
Ослицам!.. Лучше бы я сам не написал!»
— «Другое у меня еще теперь готово;
Изволь, прочту тебе». О, чорт бы их побрал!
Друг дружку до того хвалили,
Что после и у всех ослов в почтеньи были.
Нет легче ничего, как нравиться глупцам:
Хвали их, и они равно тебя похвалят,
Притом и в нужде не оставят.
Где много дураков, житье там подлецам.
Приехал в Ярославль валдайский дворянин,
Пригожий очень господин,
Красавец: волосы имел он золотые,
Природой в кудри завитые,
И ими так, как Феб, сиял,
Лишь только что не сожигал;
Лицо широкое в коричневых всё мушках,
Иль, попросту сказать, в веснушках;
Глаза сафирные, но только без бровей;
Нос длинный, с маленькой на кончике прибавкой,
Багряной с вишню бородавкой;
Рот самый крошечный, едва не до ушей;
Кривые, на манер клыков слоновых, зубы
И как сафьянные подушки обе губы.
Вот он пошел в ряды обновы покупать, —
Все безобразные ведь любят щеголять, —
И видит в лавке там сидельца молодого,
Курносого, рябого,
Такого, что пером не можно написать,
Ни в сказке рассказать.
Валдаец мой остановился
И, вздернув кверху нос,
Преважно делает ему такой вопрос:
«Не в Ярославле ль ты, голубчик мой, родился?» —
«На что вам? Так, сударь, я здешний мещанин».
— «Ты здешний? — подхватил со смехом дворянин.
Ну, правду говорят у нас, что ярославцы
В России первые красавцы
Подобного тебе на белом свете нет!
Позволь списать с себя портрет.
Что за это с меня попросишь?
Да истину скажи, не маску ли ты носишь?»
Сиделец ничего на то не отвечал,
С поклоном лишь ему он зеркало представил.
Увидя в нем себя, Нарцисс мой замолчал,
Как розан покраснел и дале путь направил.
Мы ближнего нимало не щадим:
В других пороки замечаем,
Других браним, пересмехаем —
А на себя не поглядим.
О чудо естества! о страх!
Гора, гора в родах!
Стонает, силится и огнь и пламя мещет!
Кипит пучина вод, дрожит столетний лес!
Вселенна целая от ужаса трепещет!
Ужель не видишь ты со высоты небес,
Всесильный Юпитер! что делается с нами?
Ах! что сия гора на свет произведет?
Чудовищ, каковы Титаны были сами?
И, может быть,
Олимп с землею пропадет?
Зло должно истреблять, едва лишь происходит,
Возьми скорей перун, моление услышь!..
Но вот расселась уж — и се из ней исходит…
Всесильны небеса! Ахти! Да это мышь.
Волк костью как-то подавился.
Не мудрено: всегда есть торопился;
Кость стала в горле у него.
Прожора захрипел, стеснилось в нем дыханье,
Ну, словом, смерть пришла его,
И он хотел в грехах принесть уж покаянье.
По счастию, Журавль тут мимо проходил.
Страдалец перед ним пасть жалобно разинул;
Журавль в нее свой нос предлинный опустил
И кость удачно вынул.
Волк вспрыгнул с радости, избавясь от беды.
«А что ж мне за труды?» —
Спросил носатый врач. «Ах ты неблагодарный! -
Волк с сердцем отвечал. — Да как просить ты смел?
Смотри какой нахальный!
Благодари за то, что нос остался цел».
Что же было между нами?
Что сковало нас цепями?
Ах, в любви и дружбе вечной
Клятвы громкой, бесконечной
Мы друг другу не давали.
Мы цепей других не знали
Кроме вешних грез коварных
И лучей зари янтарных,
Кроме песни соловьиной,
Шума леса над стремниной.
Ленты радуг, птичек хоры,
Запах роз, теней узоры,
Ручеек над старой ивой,
Тихий шепот боязливый.
В темных тучах блеск зарницы,
Блеск природы чаровницы,
Всё, что в бархат землю крыло,
Вот что между нами было.
Повилика над стеблями,
Вот что было между нами,
Что сковало нас цепями.
О чувства первые, цветы весенних дней,
Свое ж чарует вас душистое дыханье,
Таитесь робко вы в тени густых ветвей
И мните, что далек час близкий увяданья.
Вот летние цветы, что радуги пестрей!
О близости конца исполнены сознанья,
Пьют жадно солнца свет, тепло его лучей,
Но вот еще цветы, цветы воспоминанья!
То астры грустные… С тревожною тоской
За жизнь ведут борьбу с дождями, бурей, мглой
Суровой осени безрадостной, унылой…
Вокруг всё отцвело! Лишь над холмом повис
Печали верный друг, зеленый кипарис —
Смиренья дерево, надежды над могилой.