Il fuoco nelle vene
*******
Прожекторов унылый свет
падет на скользкие лодыжки,
влюбленность-это страх и бред,
ни дня без сна и передышки,
И аритмии нет конца,
горчит усталый кофе в чашке,
люблю овал его лица,
и ворот низкий у рубашки,
его щетину, буйство рук,
одеколона запах терпкий,
он далеко не просто друг:
желает, верит, бесит, терпит,
сложу напополам костер,
а на руках занозы, раны.
язык и колок, и остер,
и крутятся опять романы…
Ольга Тиманова
Великое чудо в ту ночь совершилось:
Спасителя Бог нам послал,
В забытой пещере, в заброшенных яслях
Младенец, Сын Божий, лежал.
Звезда над пещерой, как свет путеводный,
Сияла ученым волхвам,
И громкая песнь пастухов величаво
И стройно неслась к небесам.
С людьми вся природа в ту ночь ликовала:
Шумя на деревьях, листы
Таинственным шепотом славили Бога,
И пахли сильнее цветы.
Три дерева - пальма, маслина и елка
У входа в пещеру росли,
И первые дни в горделивом восторге
Младенцу поклон принесли.
Прекрасная пальма его осенила
Зеленой короной своей,
А с нежных ветвей серебристой маслины
Закапал душистый елей.
Лишь скромная елка печально стояла:
Она не имела даров,
И взоры людей не пленял красотою
Ее неизменный покров.
Увидел то Ангел Господень
И елке с любовью сказал:
«Скромна ты, в печали не ропщешь,
За это от Бога награда тебе суждена».
Сказал он - и звездочки с неба
Скатились на елку одна за другой,
И вся засияла, и пальму с маслиной
Затмила своей красотой.
Младенец от яркого звездного света
Проснулся, на елку взглянул,
И личико вдруг озарилось улыбкой,
И ручки он к ней протянул.
Исполнил Спаситель свой подвиг высокий,
Учил и творил чудеса,
За нас пострадал и, воскресши из мертвых,
Вознесся к Отцу в небеса.
А мы с той поры каждый год вспоминаем
И набожно чтим Рождество:
Ребенок ли, взрослый - все празднику рады,
И в каждой семье торжество.
Где дети - там елка богаче, беднее,
Но вся в золотых огоньках.
И сколько веселья и сколько восторга
В незлобивых детских сердцах.
ВНУТРИ СЕБЯ
Нет в мире зла, обмана и пороков,
Есть это только всё внутри людей,
Чем дальше мы отходим от истоков,
Тем лучше нам видна игра теней.
Пока все люди путь свой выбирают,
Не стоит всё на дьявола валить,
Никто людей грешить не заставляет,
Всё зло внутри - и здесь не возразить.
Борьба души, меж ангелом и бесом
И каждый сам подвластен выбирать -
Каким он отдаётся интересам,
Как дальше жизнь намерен проживать.
Хороший способ скрыть свои пороки,
Так это объявить им всем войну
И не пройдя души своей уроки,
Остаться у пороков тех в плену.
Никто не может нас любить заставить,
Нельзя заставить нас всю жизнь грешить.
Пора все точки нам над «i» расставить
И где всё зло, пора уже решить.
На Вас все смотрят с восхищеньем,
Ну как их, право, не понять,
Когда по Божьему веленью
Даны вам красота и стать.
Вы женщина во всём, до пят,
Об этом взгляды говорят,
Которые бросают вслед
И те, кто млад, и те, кто сед.
В Вас нежность излучает свет,
Вы грациозны и изящны,
Без Вас уже и жизни нет
Тем, кто увидел Вас однажды.
В Вас возродилась Амазонка,
Вам нет препятствий и преград,
Живите радостно и звонко
Во имя дел, любви, услад!
Её Ангел
Александр Сауков
Он помнил и любил ее всю жизнь,
Носил портфель, когда учились в школе.
Ходил как тень, готов был землю грызть,
И был он рад такой не легкой доле.
Она лишь позволяла рядом быть,
Смотреть влюблённо, прихоти исполнить.
Быть другом, повзрослеть - так дальше жить,
Прийти на помощь, только пальцем щелкнуть.
Порадоваться, нужно - поддержать.
Любил всех близких и её ребёнка,
Страдали вместе, хоронили мать.
А жизнь проходит, как на киноплёнке.
Ему не важно, что идут года,
Взрослеют дети, что она стареет.
Муж умер. А она ему звезда,
Далекая мерцает, но не греет.
Не говорил он, знала где-то есть,
Тот человек который её любит.
Не требует в замен и вот он здесь,
Который никогда не позабудет.
А в жизни у него полно проблем,
Кто может знать судьбу ту непростую.
Ведь жизнь его всегда сплошной пробел,
Её ведь без любви не существует…
Он послан был, как ангел для неё,
Мечтающий на миг её увидеть.
Жить дальше лишь отдав тепло своё,
Сдувать пушинки, что бы не обидеть.
Ему главнее, рядом чтоб была,
Она всегда вне времени, пространства.
В его душе любимая одна,
Проблемы не нарушат постоянства.
Поделать с этим ничего нельзя,
При встрече у него дрожали руки.
Они ведь друг для друга лишь друзья,
А встречи для него сплошные муки.
И счастье для него, что где-то есть,
Надеяться и знать, что существует.
Когда её не стало счёл за честь,
Ждать встречи, как мечту свою святую.
А для него, ни что не изменить,
На облаке он сядет где-то рядом.
Ему лишь любоваться разрешить,
Она святая, обменяться взглядом.
Copyright: Александр Сауков, 2018
Свидетельство о публикации 118 010 607 362
Он под рукой держал псалтырь,
Но ближе был Декамерон,
Он был касательно влюблен
В окружный женский монастырь…
Дарил из юности своей
Безумство трепетной души,
Он честно жил, ни капли лжи
Лишь озорство веселых дней!
В коридоре больничном поставили елку. Она
и сама смущена, что попала в обитель страданий.
В край окна моего ленинградская входит луна
и не долго стоит: много окон и много стояний.
К той старухе, что бойко бедует на свете одна,
переходит луна, и доносится шорох стараний
утаить от соседок, от злого непрочного сна
нарушенье порядка, оплошность запретных рыданий.
Всем больным стало хуже. Но все же - канун Рождества.
Завтра кто-то дождется известий, гостинцев, свиданий.
Жизнь со смертью - в соседях. Каталка всегда не пуста -
лифт в ночи отскрипит равномерность ее упаданий.
Вечно радуйся, Дева! Младенца Ты в ночь принесла.
Оснований других не оставлено для упований,
но они так важны, так огромны, так несть им числа,
что прощен и утешен безвестный затворник подвальный.
Даже здесь, в коридоре, где елка - причина для слез
(не хотели ее, да сестра заносить повелела),
сердце бьется и слушает, и - раздалось донеслось:
- Эй, очнитесь! Взгляните - восходит Звезда Вифлеема.
Достоверно одно: воздыханье коровы в хлеву,
поспешанье волхвов и неопытной Матери локоть,
упасавшей Младенца с отметиной чудной во лбу.
Остальное - лишь вздор, затянувшейся лжи мимолетность.
Этой плоти больной, изврежденной трудом и войной,
что нужней и отрадней столь просто описанной сцены?
Но - корят то вином, то другою какою виной
и питают умы рыбьей костью обглоданной схемы.
Я смотрела, как день занимался в десятом часу:
каплей был и блестел, как бессмысленный черный фонарик, -
там, в окне и вовне. Но прислышалось общему сну:
в колокольчик на елке названивал крошка-звонарик.
Занимавшийся день был так слаб, неумел, неказист.
Цвет - был меньше, чем розовый: родом из робких, не резких.
Так на девичьей шее умеет мерцать аметист.
Все потупились, глянув на кроткий и жалобный крестик.
А как стали вставать, с неохотой глаза открывать -
вдоль метели пронесся трамвай, изнутри золотистый.
Все столпились у окон, как дети: - Вот это трамвай!
Словно окунь, ушедший с крючка: весь пятнистый, огнистый.
Сели завтракать, спорили, вскоре устали, легли.
Из окна вид таков, что невидимости Ленинграда
или невидали мне достанет для слез и любви.
- Вам не надо ль чего-нибудь? - Нет, ничего нам не надо.
Мне пеняли давно, что мои сочиненья пусты.
Сочинитель пустот, в коридоре смотрю на сограждан.
Матерь Божия! Смилуйся! Сына о том же проси.
В день рожденья Его дай молиться и плакать о каждом!
1985 год
Спой тихонько песню о Рязани,
там щемящей юности приют.
Говорят, что там грибы с глазами,
на березах бублики растут.
Там, на пнях, улитки греют спины,
поймы рек, заросшие травой,
там в кустах карминовой малины
заблудился пьяный домовой.
Можно, синь, тобой налюбоваться?
Мы уйдём, но будет всё, как встарь:
пчелы с липой сладко целоваться,
не погаснет месяца фонарь,
небосвода звёздная перина
будет тихо облако качать.
Там когда-то я придумал сына,
чтобы в сорок лет его зачать.
Срок придет, и с мокрыми глазами
он шагнет с родимого крыльца.
Затоскует мальчик по Рязани
и продолжит песенку отца.
Я люблю тебя до дрожи,
как давным - давно мечталось.
Знаю, мысль тебя тревожит,
что немного мне осталось.
Не печалься, свет мой ясный,
лист стихов подальше спрячу,
но на облаке прекрасном
профиль милый обозначу.
Подкрадусь с ночною тенью,
лишь луны засветит плошка,
теплым дождиком весенним
постучу в твое окошко.
И шепну крылатой фразой,
что давно под сердцем бьётся,
- Ангел мой голубоглазый,
как теперь тебе живётся?
Мы у Бога доли не просили,
были в горьком выборе вольны,
брошены кукушкою Россией
в гнезда чужедальней стороны.
А теперь, конечно, всё в порядке -
голова с похмелья не болит,
можно жить красиво и в достатке,
и ходить гулять на Брайтон-стрит,
Наши неизбывные утраты
памяти позёмка замела.
Мы с тобой, мой свет, не виноваты
в том, что голова белым - бела.
Мы давно совсем-совсем другие.
Жёстче и не маемся виной.
Праведные муки ностальгии
нас теперь обходят стороной.
Я давно, мой свет, перебесился,
ты меня со временем поймёшь, -
Родина не там, где ты родился,
Родина не там, где ты умрёшь.
Родина с тобою едет следом
бездорожьем страхов и измен.
Родина, когда навстречу бедам
гордо принимаешься с колен.
Как замуж вышла, помню всё отлично -
Где, за кого, когда… Но чья вина,
Что я совсем не помню, склеротичка -
Лишь одного сегодня - нахрена???
Известно всем, что рвётся там, где тонко…
Пусть порвалась связующая нить,
Лишь за одно, признаюсь - за ребёнка -
Могу супруга поблагодарить…
Туман спустился на карниз,
В ночи рассыпал горстку бус.
Поставлю твой любимый диск,
Сегодня пусть играет блюз.
День от дождя совсем промок,
Но сырости я не боюсь.
Приди скорей, поставишь зонт,
Согреет нас с тобою блюз.
Мне очень хорошо с тобой,
И поцелуев терпкий вкус…
Когда уйдёшь, оставь со мной
Твой запах сигарет и блюз..
1. В храме тела, убогом и тесном,
на изгибе солёной волны,
вторя травам и птицам небесным,
покаянные пели псалмы.
У Дающего милости много -
и являлся пылающий куст
тем, кто мучает Господа Бога
чуть заметным движением уст.
2. Глас Господень, рождающий пламень,
зажигает огонь в небесах,
разрешает от бремени ланей,
обнажает деревья в лесах.
Божий глас заполняет провалы
и пробелы всемирных пустот,
и звучит над потоками вод.
И садовник в пустых вертоградах
ждёт, что в брошенном мире опять
трубным гласом своих водопадов
бездна бездну начнёт призывать.
3. Входит смерть, как стакан
в подстаканник,
в тело жизни - и праведный суд
ждёт тебя, очарованный странник,
камень, птица, разбитый сосуд,
сладкий корень забвенья былого,
из сосуда пролитый елей,
память, время, растение, слово
и сухая листва тополей.
Пройти вдоль волн, не замочивши ног,
из сорных трав сплести себе венок,
убрать с крутого лба седую прядь,
на дудочке пастушеской играть,
смотреть, как в небе тают облака,
и петь про то, что будет жизнь легка,
когда Господь протянет руку мне,
когда мой грех сгорит в моём огне,
когда тобой я буду прощена -
мой давний бред, мой страх, моя вина…
Дай бабочкам такие имена,
чтоб цвет их крыл звучаньем был
угадан.
Дай зимним пчёлам мёда и вина,
а детям - смирну, золото и ладан.
Войди в мой дом - и я зажгу свечу,
в глухой ночи лицо в ладонях спрячу.
Скажи мне: «Замолчи» - я замолчу,
скажи: «Заплачь» - и я как дождь
заплачу.
Свет льнёт к душе, как влага
к кораблю,
как ласточка к пустому небосводу.
Скажи мне тихо: «Я тебя люблю», -
и я пойму, как пламя любит воду.
Как любит дух покинутую плоть,
как вечность любит бег секунд
поспешных,
как безнадежно любит нас Господь -
нас, обнажённых, плачущих и грешных.