…Полина прекрасно помнила тот период. Лиза вернулась к матери. Ради себя, ради того, чтобы найти себе применение. Она перетащила к ней всю бытовую технику, чтобы готовить, делать домашние йогурты и печь правильный хлеб. Она вернулась в свою старую детскую и постелила на своей старой девичьей кровати чистое белье, которое тоже перевезла из квартиры.
Она мыла, чистила, драила. Варила кашу, посыпая ее черносливом и курагой.
Ольга Борисовна попросила ее накрасить ей ногти и сделать прическу. Лиза откликнулась с радостью. Ольга Борисовна похвалила кашу, а от супа отказалась наотрез. Лиза купила для матери новую кровать с матрасом, выбросив старую, которая была куплена в первый год супружеской жизни ее родителей.
Лиза наконец почувствовала себя нужной, живой. Она вскакивала раньше будильника и бежала варить кашу. Помогала матери помыться, одеться, кормила ее, неслась в магазин, снова вставала к плите. О дневном сне и думать забыла. Она выводила маму в местный сквер и считала скамейки, до которых они прошли…
— Я тогда хорошо жила. Спокойно. Надо было оставить все, как есть, — призналась Лиза Полине. — Сколько так продолжалось? Год? Два? Еще бы пять прошло, я бы и не заметила. Надо было все сохранить. Но я ведь сама, собственными руками все разрушила — первая предложила развестись. Если бы не предложила, Рома бы никогда меня не решился бросить. Из-за Дашки. Я предложила, и он согласился. Понимаешь? Он сразу согласился. Так быстро, что я глазом не успела моргнуть. Даже обрадовался. Я видела, как он обрадовался.
— Ему было тоже тяжело, наверное, — сочувственно отозвалась Полина.
— Ему не было тяжело. Он был рад. Ты не можешь себе этого представить. Это нужно было видеть. Я тогда себя будто со стороны рассматривала. Когда ты говоришь мужу, что нужно развестись, а он улыбается и кивает. Не уговаривает, не волнуется, не пытается с тобой поговорить, а радуется, как ребенок, которому вдруг достался подарок, о котором он и не мечтал. Это больно. Так больно, что все внутри выжигает. Он просто сказал: «Хорошо». Я же видела, что он чуть ли не подпрыгивал от нетерпения. Сейчас я бы не дала ему развод. По судам бы загоняла. Превратила бы его жизнь в ад. Он бы умолял меня забрать заявление.
— Теперь прошлого не вернешь.
— Почему? Почему мне никто не сказал, что будет так больно? Почему никто не предупредил? Разве это справедливо? Разве честно? И вот ты мне скажи: Рома всегда был таким подлецом, это все видели, кроме меня? Ты видела? А если видела, почему не сказала?
— Он всегда был хорошим отцом.
— Да, а я ненавижу собственную дочь. Она меня предала. Сдала с потрохами. Я для нее — пустое место. Бабушка у нее сумасшедшая, а мать — истеричка. И не говори мне, что она вырастет и все поймет. Я же не поняла. Наверное, так и должно было быть. Мне мешала моя мать, а я мешаю своей дочери. Все закономерно. И кто за мной будет ухаживать? Ты будешь ухаживать. Как Мария Васильевна за моей мамой. А твои дети будут покупать мне кефир, как ты покупаешь для Ольги Борисовны. Ты же помнишь, я хотела заботиться о маме. И чем все закончилось?
…Она бродила по пустой квартире, смотрела на горы технических новинок для кухни, которые стояли без дела, — это увлечение прошло, как и все предыдущие, на такую же гору неглаженого белья. Она подходила к шкафам, открывала дверцы и обнаруживала, что у Ромы появились две новых рубашки, а у Даши — свитер. Наверняка Рома купил — Даша в нем на четыре размера толще выглядит. А рубашки хорошие, дорогие.
Так же, скорее с удивлением, она однажды обнаружила в квартире молодую женщину — Лиза проснулась от непривычного грохота, доносящегося из кухни.
— А вы кто? — спросила Лиза, глядя, как та моет плиту.
— Домработница. Наташа. Меня Роман Викторович нанял.
— Кто?
— Роман Викторович.
— Понятно. Только в дальнюю комнату не заходите, — предупредила Лиза, — и дверцами шкафов не громыхайте.
Лиза ушла на свой диванчик. Так Рома решил бытовую проблему — нанял домработницу, которая гладила рубашки, мыла, чистила и даже готовила.
Хозяйке дома было все равно…
…Однажды она не встала в семь тридцать, чтобы проводить Дашку в школу, а Рому на работу. Она не спала, но лежала в кровати и слышала все, что происходит за стеной. Они делали бутерброды и жарили яичницу. Так Лиза поняла, что не нужна ни дочери, ни мужу. Они могут сами собраться и уйти. На следующий день Лиза встала в десять — на телефоне не было ни одного пропущенного звонка, ни одной эсэмэски. Посуда была помыта, а Дашка даже застелила постель.
Лиза, чувствуя вину, напекла пирожков, торт «Наполеон» и приготовила любимый Ромой бефстроганов. Накрыла стол и села ждать. Давно нужно было устроить семейный ужин. Лиза даже пообещала себе сегодня не запрещать Дашке есть пирожки и торт. Но в шесть вечера не было ни Дашки, ни Ромы. Лиза звонила дочери несколько раз — телефон не отвечал. До Ромы тоже не дозвонилась. Наконец Даша ответила.
— Ты где? — взорвалась Лиза.
— С папой, — спокойно ответила Даша. — Мы в ресторан заехали поужинать. Решили тебя не беспокоить.
— А почему трубку не брала?
— Тут связи нет.
Лиза выбросила всю еду в мусорное ведро. Рома, скорее всего, заметил, что в мусорке — торт и пирожки. Он всегда выносил мусор по вечерам, чтобы не оставлять на ночь. Но ничего ей не сказал.
Они жили тремя параллельными прямыми — у Даши своя жизнь, у Ромы своя, только у Лизы своей жизни не было. С Ромой они стали почти соседями. Спали в одной кровати, но даже под одеялом не соприкасались — Лиза купила себе новое, отдельное, а потом и вовсе перебралась в комнату, считавшуюся подсобной, — там стояли ящики со старыми Дашкиными игрушками, которые было жалко выбросить, а отдать некому. Громоздились чемоданы. В шкафу висели вещи, которые уже не носились. В углу были сложены пустые цветочные горшки, как напоминание о Валентине Даниловне. В недрах раскладного диванчика хранились пледы, шали, запасные подушки.
Рома предпочитал спать с открытой форточкой, на двух подушках. К тому же храпел. Если он вставал ночью, Лиза тут же просыпалась и долго не могла снова уснуть. Она положила себе на диванчик плоскую подушку, толстое одеяло, поскольку все время мерзла, достала теплую старую пижаму, носки, закрыла намертво форточку и дверь. И наконец начала спать спокойно. В этой комнате оказалась отличная звукоизоляция — Лиза не слышала, как дочь с мужем уходят по утрам. В обед же она закрывала плотные шторы и снова ложилась спать на свой диванчик. Так ей посоветовал врач.
— Скажите спасибо, что вы можете спать. Спите, когда есть желание. Если начнется бессонница, тогда стоит начать волноваться. А пока сон — ваше главное лекарство.
Лиза не сказала доктору, что спать хочет не только в обед, а все время, круглые сутки. И не хочется просыпаться. А чтобы выйти из дома, ей нужно минимум два часа на сборы — справиться с головокружением, которое стало уже регулярным, привычным, но Лиза никому об этом не говорила, постоять под контрастным душем, выпить таблетку, крепкого кофе…
Было как мы знаем два Иуды: Фаддей и Искариот. Один остался верным Господу, а Искариот как вы знаете, таким образом свершилась мудрость Бога — каждому дано и каждый сам делает свой Выбор
Восток — дело тонкое, чем восточнее, тем тоньше!
Не снимая шапки голову не почешешь, а вот ежели какое другое место чешется, то это запросто…
Сказать женщине, шо мол, губная помада ей к лицу — это бестактно, понятно и так, шо помада для губ на лице.
Соседу, за анонимки надо набить физиономию.
Конешно может статься, шо вовсе и не он пишет, но физиономию набить хочется именно ему!
В церкви людей с безмятежно-веселыми лицами не встретишь.
На всякие силиконовые губы свой Бред Пит найдется.
Лучше подарков, сделанных своими руками только подарки, сделанные чужими губами.
Я бы забыла все, жаль что у меня такая хорошая память
Я встречалась с ним каждую ночь, во снах…
Когда человек влюблен, он все время пьян