Если вы приобрели лотерейный билет, и уже планируете куда будете тратить ваш выигрыш… не торопитесь… Возможно на выигрыш вам дадут на выбор - деньги, или еще один лотерейный билет…
Татьяна НИК
Я знаю только одно волшебство - это ЛЮБОВЬ. Это волшебство, которое связывает всё воедино.
В один прeкрасный день я поняла, что не хочу никому ничeго доказывать. Я сняла очки и посмотрeла на людeй через призму цинизма: eсть те, кто рядом и тe, кому нe по пути. Любят мeня или нeнавидят - дeло каждого. Главноe, что я знаю, ради кого я куплю билeт дажe в Ад, а к кому дажe в рай нe поднимусь.
-Знаешь, у нас так холодно!
-Одень пальто, будет теплее.
-Это не поможет. Мне холодно без тебя…
Одним жить, другим выживать.
Самые невероятные прожекты рождаются с парами алкоголя, шоп с похмелья испариться.
Разгромный бой, запомнившийся девушкой
Одной из первых побед Степана Разина был бой у Свиного острова в Каспийском море. Казаки умением и ловкостью погубили превосходивший их отряд Мамед-хана. Эта часть похода за зипунами могла бы быть менее запоминающейся, если бы не дочь сефевидского наместника. Её жуткая смерть многим известна по песне «Из-за острова на стрежень». Судьба прочих персов оказалась ещё менее поэтичной…
Что казаки забыли в Каспийском море
На Каспии с 1668 года присутствовал достаточно большой, где-то от 1000 до 1200 человек, отряд «воровских» казаков Степана Разина. Казаки господствовали на море и грабили приморские персидские поселения. Весной 1669 года они подошли уже к побережью современной Туркмении, а затем вернулись к сефевидским владениям и засели на Свином острове. К слову, что это за остров точно не известно. Предполагается, что это нынешний Сенги-Муган, находящийся у юго-восточного побережья современного Азербайджана.
Силы сторон
Спустя десять недель, в июне 1669 года, на остров к разинцам пожаловали персидские войско и флот. Как свидетельствует немецкий путешественник Энгельберт Кемпфер, служивший секретарём в шведском посольстве в Персии, под командование Мамед-хана, наместника Астрабада, было 7 тысяч воинов, которые перешли на остров вброд мелководным проливом и встали с другой стороны от казаков. По русским же сведениям, у Мамед-хана было 3700 воинов. Это были персы («кизилбаши»), а также наёмные кумыки и кабардинцы.
Казаки обсудили ситуацию на общем круге и старшины высказались за отступление. К тому же склонялся и сам Разин, если верить Кемпферу. Но голытьба (или «голутвенные казаки»), бывшая в большинстве, настояла на том, что это неправильно отступать, не дав боя.
Бой был морским. Кемпфер приводит такие данные: у казаков было то ли 29, то ли 30 низкобортных речных стругов, на каждом из которых было по 23 пушки. Это, видимо, преувеличение. По русским данным, казаки имели 23 судна, в том числе 15 более крупных, морских стругов. А из артиллерии - 20 больших и 20 малых пушек.
Персы располагали то ли 50, то ли 70 судами (их казаки называли бусами) разного размера. Все, впрочем, были более крупными и высокобортными, чем струги. Корабли персов были вооружены более, чем 30 орудиями. На части судов располагались лучники.
Смекалочка персов и сражение
Ещё персы придумали хитрость, как им, наверное, казалось очень удачную. Они соединили свои суда железными цепями, чтобы захватить казаков как бы в сеть, чтобы никто не ускользнул. В то же время это делало корабли менее подвижными. В случае неудачи, гибель нескольких кораблей обрекала всю флотилию.
Разин же планировал выманить флот сефевидского наместника в открытое море, там струги имели бы преимущество благодаря своей подвижности. У него получилось. Увидев корабли персов, казаки обратились в притворное бегство прочь от острова, намеренно плохо управляя судами. Персы пустились за ними под звуки труб и барабанов.
Когда же противники достаточно ушли от берега, казаки развернулись и открыли огонь по врагу. Огонь был сосредоточен на украшенном большим флагом судне Мамед-хана. Опытный пушкарь на струге Разина поразил вражеский флагман специальным зажигательным снарядом с наполнением из хлопка и нефти. Ну бусе, так казаки называли персидские корабли, вспыхнул пожар, потом взорвался запас пороха - тут же канула в море часть судна. Мамед-хан впопыхах перебрался на другую бусу. Горящий флагман стал тонуть, увлекая за собой другое судно - задумка с цепью была великолепной. Для казаков, естественно.
Исход сражения
Среди персов началась неразбериха, чем поспешили воспользоваться казаки. Разинцы стали обходить один за другим вражеские корабли. Они цеплялись к ним и поражали персов на высоких палубах с помощью длинных жердей с привязанными пушечными ядрами. Персы отвечали огнём из ружей и луков, но получалось плохо. Корабли персов были захвачены и потоплены, а 33 пушки достались в качестве трофея.
Спаслось три персидских корабля, бежавших от казаков. На одном из них спасался сам Мамед-хан. Увы, его сын Шабын (или Шабан-Дебей) и дочь попали в плен к казакам. Большинство же персов погибли. Многие сами бросались в море с обречённых судов, лишь бы не попасть в казачий плен.
Потери разинцев, как сообщает Кемпфлер, ограничились 50 ранеными. Однако сами казаки говорили о примерно пяти сотнях людей. Они, правда, включали в это число все свои потери за время похода, в том числе от болезней. В другой отписке разинцы сообщали о 200 «побитых» на Волге и на море.
В Иране поражение Мамед-хана объясняли тем, что «персы не знали берегов и не были знакомы с особенностями боёв на море, тогда как враг был подготовлен и опытен». При дворе шаха в связи с этим поражением приняли решение о снаряжении более сильного флота. Его планировали укомплектовать моряками из Бахрейна. Но прежде, чем персы подготовились к новому делу, отряд Разины ушёл к Астрахани. В ней, в конце лета, казаки «принесли свою вину» русским властям, сдав пленных, морские струги и большие пушки, после чего были пропущены на Дон. Дальнейшую судьбу Разина можно прочитать в нашем материале о нём.
Там же в Астрахани остался и пленный сын Мамед-хана Шабан-Дебей. Пленник писал письма на имя царя с просьбой, чтобы его отпустили домой, но сестру, внимание, не упоминал. Её, как гласит очень романтичная легенда, Разин сделал сначала любовницей, затем женился, а после, в порыве казацкости, подарил Волге-матери.
«При нем была персидская княжна, которую он похитил вместе с её братом», - описывает незавидную судьбу пленников голландский мастер Ян Стрейс, живший в Астрахани, - «Он подарил юношу господину Прозоровскому, а княжну принудил стать своей любовницей. Придя в неистовство и запьянев, он совершил следующую необдуманную жестокость и, обратившись к Волге, сказал: „Ты прекрасна, река, от тебя получил я так много золота, серебра и драгоценностей, ты отец и мать моей чести, славы, и тьфу на меня за то, что я до сих пор не принес ничего в жертву тебе. Ну хорошо, я не хочу быть более неблагодарным!“ Вслед за тем схватил он несчастную княжну одной рукой за шею, другой за ноги и бросил в реку. На ней были одежды, затканные золотом и серебром, и она была убрана жемчугом, алмазами и другими драгоценными камнями, как королева. Она была весьма красивой и приветливой девушкой, нравилась ему и во всем пришлась ему по нраву. Она тоже полюбила его из страха перед его жестокостью и чтобы забыть своё горе, а все-таки должна была погибнуть таким ужасным и неслыханным образом от этого бешеного зверя…»
Из-за острова на стрежень,
На простор речной волны
Выплывают расписные
Острогрудые челны.
…Ирина сколько себя помнила представляла перед сном именно эту картину - чтобы успокоиться, побыстрее уснуть. Уехать далеко-далеко, только не на неделю или две, а навсегда. Кто-то ей давно рассказывал, что таким образом - переехав, сменив имя и внешность, можно изменить судьбу. Но стоило ей настроиться на поездку - подумать о числах, о том, что надо идти к начальству и писать заявление на отпуск, как дома что-то случалось, и уезжать было никак нельзя. Ей оставалось только мечтать о том, как она однажды соберет чемодан, сядет на самолет и улетит. В мечтах она очень хорошо представляла себя в новом доме, в новой одежде, с новой прической. Со временем Ирина поверила - если представить себе желаемое в деталях, оно обязательно исполнится.
В мечтах Ирина была молода и красива, а дом - чист и светел. Она изо всех сил пыталась помочь мыслям материализоваться. Для начала пошла в салон, она ведь представляла себя с короткой стрижкой и непослушной челкой - именно так она выглядела в тот недолгий счастливый период, когда поступила в вуз и уехала на картошку.
В реальности Ирина вышла из салона подстриженной под горшок и выглядела как после тяжелой продолжительной болезни. Мастер честно пыталась ее отговорить, но та была упряма. Вместо непослушной густой лошадиной челки висели три волосины, прилипшие ко лбу, и даже с помощью фена никак гуще не становились.
Но Ирина упорно готовилась к «новой жизни». Покупала купальник, большие пляжные полотенца, вместительную сумку, открытый летний сарафан. Она складывала вещи в шкаф на специально отведенную полку и, когда становилось совсем тоскливо, доставала и рассматривала их. Иногда примеряла, подолгу стоя перед зеркалом.
Особенно хорошо ей мечталось на прогулке с Леночкой. Ирина медленно шла, толкала коляску и мечтала - о том, что, наверное, нужно будет побелить стены дома и подмести двор. Почему-то ей казалось, что это важно. Или что придется заново покупать мясорубку и пылесос - не повезешь же с собой. Она представляла, куда именно поставит фотографии, и гадала - будет ли там таз для стирки белья. За этими размышлениями время проходило быстро. Даже Леночка, видя, что мама молчит и о чем-то думает, притихала.
Она должна была приехать за билетами. Уже договорилась. Чтобы поезд и две нижние полки обязательно. Гуляла с Леночкой и думала, что вот уже надо ехать за билетами, вот уже скоро они уедут…
Пусть никогда не гаснет свет… в тех окнах… что роднее нет …
…Ирина с Леночкой были такими же попутчицами. Ехали вместе на море. Всего сутки в поезде, а в памяти остались на всю жизнь.
- А мы в первый раз на море едем! - восклицала Ирина. - Да, Леночка? Даже не верится, что уже в поезде сидим. И сейчас поедем. Чух-чух-чух. Чух-чух.
Я с недовольным стоном, который должен был показать, что нам дико не повезло с попутчицами, уткнулась в вязанье.
- Что ты вяжешь? - спросила радостно Ирина. Она мне показалась совершенно чокнутой. Все время улыбалась, подпрыгивала и радовалась ерунде. - Можно посмотреть?
- Нельзя, - огрызнулась я, - еще не готово.
- Маргарита, пойдем-ка руки помоем, - сказала мне мама.
- Зачем, - удивилась я, - что я сказала?
«Маргарита» было сказано неспроста. Так она меня называла только в случае крайнего недовольства.
Мы вышли в коридор. Мама встала ногой на батарею и смотрела в окно. Я присела на откидное сиденье и продолжила вязание.
- Ну чё? - спросила я, когда молчание затянулось.
- Не чё, а что, - поправила меня мама, выхватила спицу, распустив все вязанье, и воткнула мне в руку.
- А-а-а-а-а! - заорала я на весь вагон.
- Рот закрой немедленно! - приказала мама.
Я тут же замолчала.
- Значит, слушай меня внимательно. Тебе больно вот так?
Я молчала.
- Больно? - Мама надавила спицей посильнее.
- А-а-а-а! Конечно, больно. Ты с ума сошла?! - заорала я опять.
- Так вот этой женщине, которой ты хамила, раз в сто больнее. И если ты позволишь себе еще хоть слово вякнуть не тем тоном, я тебе не знаю, что сделаю. Ты меня поняла? Не слышу!
- Поняла я, поняла.
Остаток пути я вела себя прекрасно.
- Какая у вас девочка, - шептала моей маме Ирина, думая, что я не слышу, - какая тактичная, воспитанная, тонко чувствующая…
- Да, что есть, то есть, - отвечала мама, - с полуслова понимает.
- Ой, даже не верится, что мы едем, что завтра увидим море… - без конца повторяла Ирина.
Они собирались в эту поездку три года. Уложив Леночку, Ирина ложилась сама, закрывала глаза и видела море. Как она поплывет далеко-далеко, пока силы будут. А потом ляжет на спину и будет долго смотреть в небо. А вода будет теплая-теплая. И ее будет качать на волнах. А над ней поплывут облака - большие, пушистые…
Сегодня в гости к февралю
весна пришла нежданно
сказала просто… я люблю
позволь мне, я останусь
и обомлел седой февраль
вдруг отпустил морозы
а с крыши капала капель
и в ней цвела мимоза
Как хочется просто любить!
Без запятых и многоточия,
но так, наверное, не бывает.
Всегда есть и точки и запятые, и многоточия.
Пусть будет больше глупостей ребячьих,
Чем мудрости, с которой кто-то плачет.
Если гости сыты-пьяны,
Веселятся и шалят,
Но, а вы, трезвы -голодны.
Значит - юбилей - то… Ваш…
Татьяна Ник
…Случайные попутчики по купейному вагону, самолетному ряду, пароходу. Соседи по снятой на летний месяц комнатке, по лежакам на пляже, по столу в столовой пансионата. Все они так же неожиданно появлялись в нашей жизни, как и пропадали. Одни пропадали на несколько лет, другие напоминали о себе достаточно регулярно. На Новый год, Восьмое марта наш ящик ломился от поздравительных открыток - на небольшом свободном куске картона надо было успеть поздравить, рассказать последние новости о себе, что-то спросить, пожелать счастья… Точно так же мама шла на почту и долго выбирала на крутящемся стеллаже открытки - гвоздики и розы, перевязанные красной лентой.
- Тебе какие больше нравятся? - спрашивала она.
- Какая разница? Все равно же в разные места пошлешь! Можно было накупить штук двадцать с гвоздиками, и все!
- Так неинтересно, - пожимала плечами мама, и мы продолжали выбирать, какая открытка лучше - со снеговиком или с Дедом Морозом. Или взять две с елкой?
Ни одна записная книжка не выдержала бы такого количества информации - адресов, имен, телефонов, дат дней рождений и прочего. Мама хранила открытки, как квитанции об оплате квартиры. Сохраняла все пришедшие в минувшем году - чтобы списать оттуда адреса, когда понадобится. А когда наступал следующий год, место старых занимали новые.
- Кто звонил? - спрашивала я после очередного междугородного звонка, раздававшегося у нас достаточно часто.
- Помнишь тетю Иру из Адлера?
- Нет.
- Ну, у нее еще дочка Анечка была, тебя года на четыре постарше! Как не помнишь? Не важно. Она приезжает. Остановится у нас на пару дней.
- А больше негде?
- Значит, негде.
- Ты же потом сама будешь ругаться! Говорить, что у нас не дом, а караван-сарай! Ты же не любишь гостей!
- Не люблю.
- Тогда зачем она у нас будет жить?
Мама не отвечала. Ей и в голову не могло прийти, что можно отказать. Как, впрочем, и ее многочисленным приятелям и приятельницам, разбросанным по всему Советскому Союзу. В какой бы город она ни приехала в командировку, никогда не останавливалась в гостинице - обязательно находилась очередная тетя Тамара с дядей Валерой или Игорь с Катькой, которые радовались нежданной встрече, кидались на шею, накрывали на стол, долго говорили на кухне, как будто только вчера расстались, и только под утро укладывались спать.
Мы, дети этих случайных друзей на всю жизнь, редко находили общий язык друг с другом.
- Напишешь что-нибудь Наталке? - спрашивала мама.
- Не-а, - отвечала я.
- Ну, две строчки. Вы ведь так дружили летом. Не разлей вода, - удивлялась мама.
Я честно писала бессмысленные фразы: «Наталка, привет. Как у тебя дела? У меня все хорошо». Тот же разговор наверняка происходил и у Наталки, которую мама просила написать что-нибудь для меня.
Но мы всегда знали, что если судьба занесет в город Н, то всегда можно позвонить некой тете Л. и сказать, что ты Маша, дочка Ольги из Москвы. И тетя Л. будет кричать в трубку, звать в гости, накормит, напоит и спать уложит. Потому что года два назад сын тети Л. точно так же звонил нам, и передавал привет, и был накормлен, и оставлен ночевать, будучи проездом откуда-то куда-то…