Цитаты на тему «Мысли»

Как быстро детство пролетело,
Промчались школьные года…
Мы стали взрослыми и быстро
Все разлетелись кто - куда…

Прошли года, промчались годы…
И вот, спасибо - интернет.
Ты нас собрал всех, потихоньку …
Мы снова вместе - нет тех лет…

Собраться в школе… Это сложно…
Семья, работа, дальний путь.
А так хотелось, на немного…
Те чувства в памяти вернуть.

11.02.2018
Татьяна НИК

Афоризм (определение)

1. Афоризм - изысканная мысль, отточенная взыскательными словами.

2. Афоризм - выжимка мысли из растяжимого понятия.

3. Афоризм - пробник аромата волнующих мыслей.

4. Молчание - золото, а проба его содержания - афоризм.

5. Афоризм - гомеопатическая доза здравости смысла, мысли и ума.

6. Афоризм - мания мысли, возвращённая к жизни магией слов.

7. Афоризм - одна мысль, высказанная наполовину, но имеющая двойной смысл.

8. Афористика - жанр многосмысленных намёков с субтитрами.

9. Афоризм - тезис о волнующем, но мудрый вдумывается в волнующее, глупец вычитывает тезис.

10. Афоризм - оргазм мысли. Не имитируй его.

Чем интереснее женщина и её личная жизнь, тем больше желающих кинуть в нее «камень».

Дрались всегда один на один. Заранее договаривались: до первой крови или падения.
В драке не использовали кастеты, ножи, камни, трубы или любое другое оружие. Настоящие пацаны дрались честно.
В пах не били. Со спины не нападали. Это считалось «номарди" - не по мужски, подлостью. За такое презирали.
Если драка была неизбежна двор на двор, выходили один на один главари и дрались. Так решали проблему.
Если парень шел с девушкой, его нельзя было трогать. Это считалось унижением парня и оскорблением девушки.
Звать старших на решение проблем считалось трусостью.
Если у друзей проблемы, ты обязан помочь. Иначе это предательство.
Для драки всегда была причина, отморозков никто не любил и никто за них не вступался.
Младших и девушек нельзя было обижать. За это свои же наказывали.
Все пацаны занимались спортом. Если накаченный и сильный чморил слабого, такого наказывали.
Мама - святое. За мат в адреса мамы наказывали. Сестра друга-твоя сестра. Уважали и защищали.
Насильников презирали. Жестоко наказывали. Очень жестоко! Такому руку подать было заподло.
За пьяный базар спрашивали вдвойне. Не можешь - не пей!
Если накосячил, но признал свою ошибку и извинился - мужик.
Кто служил в армии - мужик. Афганцы - герои. Кто откосил без уважительной причины - ЧМО!
Пока друг служил в армии, его семье помогали, а девушку защищали. Увести девушку друга - «номарди»
На «проводы» был объязан прийти. Друзьям в армию писали письма и слали посылки. Дембеля встречали всем двором.
Если ты оказался в новой компании и хвастаешься, но не можешь подтвердить свои слова делом - наказывали.
Начал встречаться с девушкой из другого двора, района или улицы, будь готов доказать, что ты настоящий мужчина.
Без высшего образования и не служившим в армии часто отказывали в женитьбе. Нужно было отслужить и учиться в ВУЗе.
Национализм не допускался! Все были равны! Уважали обычаи и традиции.
Старшие всегда в авторитете и к ним всегда прислушивались. Они всегда вступались за младших.
Если девушка начинала курить или пить, к ней терялось уважение.
Встречаться с шалавой означало потерять лицо среди друзей.
Если парень назвал девушку шлюхой и это было не так, за это сильно наказывали.
Наркоманов никто не любил.
Друзей не сдавали ни при каких условиях.
Раньше был романтизм в жизни, верная дружба и честные драки, а сейчас дешёвые понты, предательство и «номарди»…

Каждый раз когда я вижу падшую женщину или девушку (такое, к сожалению, перестало быть редкостью в наши порнографические времена), не могу отделаться от мысли: что об этом думает её отец?
Знает ли он? Видит ли?
Ведь нет и не может быть страшнее муки для отца, чем видеть и знать.
Ведь только расставшись с отцом, потеряв отца, в прямом или переносном значении, дочь могла бы сорваться, махнуть на себя рукой, поставить на себе крест.
Но значит, что-то же случилось с отцом, раз он допустил, раз не уберег, раз не защитил?
И я представляю эти тысячи и тысячи безработных, спившихся, покалеченных, погибших, сидящих отцов, - незнакомых и попадавшихся мне на журналистском пути. И эти отцы, в свою очередь, тоже являются чьими-то детьми. И если хорошенько отмотать порнофильм назад, то еще можно, наверное, докрутить до пионерских и октябрятских фотографий, до одинаковой школьной формы и невинных, улыбающихся, ничего не подозревающих лиц.
И тогда нельзя не задаться вопросом - как и почему эти лица превратились в фотографии анфас и профиль из уголовных дел, в гравировку могильных плит? Кто-то же банкротил заводы, разрушал города, отправлял умирать и убивать?
И тогда, наблюдая за сервировкой очередной выбросившейся на берег рыбки, подобранной и подаваемой теперь к богатому столу, я не могу отвести глаз от трёх плотоядных толстяков, которые так ценят свежие морепродукты, что и сами давно уже превратились в холоднокровных осьминогов.
И тогда я жалею, что под рукой нет гарпуна.
И радуюсь, что у меня нет дочери.
И гоню прочь развязную мелодию старой песни.
НАУ - Стриптиз.

На секс-бомбах подорвался уже не один горе-сапёр.
- иz -

Для кого-то завтра уже никогда не наступит, а кто-то ещё живёт днём вчерашним…

Белый цвет - это и про детство, и про настоящее, и про будущее. Все воспоминания - они выплывают из молочной белизны. И там тоже так много белого - молочная пенка, сладкая, тающая, и молочник в лучах утреннего солнца, и сливочная нежность, булочка с маслом на завтрак. Белый день, зефир, который покупался к праздникам, вязаная салфетка под ночником и пуховой бабушкин платок, пахнущий домом, зимой и заботой.
А дальше - белый парус надежды, белые чайки и мечта о море и свободе, белые надежды, одежда, развевающаяся на ветру. И что-то тебя звало и обещало. И обещания тоже были белого цвета - самого яркого и свежего.
И еще - всегда ждешь снега. И тогда, и сейчас. Томительно, невозможно.
Любого - мягко окутывающего землю периной или только присыпающего сахарной пудрой, чуть сглаживающего все несовершенства мира. Пусть только придет и убелит, словно очистит. И очищение поплывет по морозному воздуху колокольным звоном, взлетит белым голубем, заиграет на солнце первозданной какой-то новизной, почти святой. Пусть белый слепит и возводит над тобой арки, распускается цветами на окнах и летит тебе навстречу, целуя и обжигая. И рождает Покой. Такой немыслимо-глубокий, будто сам Господь держит тебя в своей ладони, и ты теперь Дома.
Возвращенный и возвратившийся. В жизнь, и в то, что за гранью.
В Первозданно Белый.

- Я хозяин Земли! - орёт человек
- Где бы ты был без меня, - улыбнулось ему солнышко.

-- Ну что мне вам сказать? Вы, конечно, можете не верить, но меня, Розу Абрамовну, во время войны спасли немцы, чтоб они сгорели! Точнее, немецкая бомбардировочная авиация. Если б это чертово Люфтваффе вовремя не налетело - я бы погибла. Думаю, перед вами уникальная личность, которая осталась жить благодаря бомбежке…
Если вы жили в Ленинграде, то должны знать, что до войны я была Джульеттой. Семь лет никому этой роли не поручали, кроме меня.
Перед самой войной Джульетта влюбилась, - нет, не в Ромео, это был подонок, антисемит, а в Натана Самойловича, очередного режиссера, - и должна была родить. Аборты в то время, как, впрочем, и все остальное, были запрещены. Что мне было делать - вы представляете беременную Джульетту на балконе веронского дома Монтекки?.. Нет повести печальнее на свете…
Я кинулась в «абортную» комиссию к ее председателю, удивительному человеку Нине Штейнберг. Она обожала театр, она была «а менч», она б скорее допустила беременного Ромео, чем Джульетту, и дала мне направление на аборт. Оно у меня до сих пор хранится в шкафу, потому что Натан Самойлович, пусть земля ему будет пухом, сказал: «Пусть я изменю искусству, но у меня будет сын. Шекспир не обидится…»
И я играла беременной. Впрочем, никто этого не замечал, потому что Джульетта с животом была худее всех женщин в зале без живота.
Вы можете мне не верить - схватки начались на балконе. Я начала говорить страстно, горячо, почти кричать - мне устроили овацию. Они, идиоты, думали, что я играю любовь, - я играла схватки. Натан Самойлович сказал, что это был мой лучший спектакль… Схватки нарастали, но я все-таки доиграла до конца, добежала до дома падре Лоренцо и бросилась в гроб к Ромео.
Прямо из гроба меня увезли в родильный дом. Измена Натана Самойловича искусству дала нам сына. Чтобы как-то загладить нашу вину перед Шекспиром, мы назвали его Ромео. Но эти черти не хотели записывать Ромео, они говорили, что нет такого советского имени Ромео, и мы записали Рома, Роман - еврейский вариант Ромео…
Я могла спокойно продолжать исполнять свою роль - взлетать на балкон, обнимать, любить, но тут… нет, я не забеременела снова - началась война.
Скажите, почему можно запретить аборты и нельзя запретить войну?
Всегда не то разрешают и не то запрещают.
Натан Самойлович ушел на войну, уже не режиссером, а добровольцем, - у них была одна винтовка на семерых, «и та не стреляла», как он писал в первом письме.
Второго письма не было…
Мы остались с Ромео. Я продолжала играть, но уже не Джульетту. Я играла народных героинь, солдаток, партизанок. И мне дали ружье.
Я была с ружьем на сцене, он в окопе - без. Скажите, это нормальная страна?
Весь наш партизанский отряд на сцене был прекрасно вооружен. У командира был браунинг. В конце мы выкатывали пушку. Вы представляете, какое значение у нас придавалось искусству?
Мы храбро сражались. В конце меня убивали.
Со временем партизанский отряд редел: голод не тетка - пирожка не поднесет. Командира в атаку поднимали всей труппой - у него не было сил встать. Да и мы шли в атаку по-пластунски. Политрука посадили: он так обессилел, что не мог произнести «За Родину, за Сталина!», его хватало только на «За Родину…» - и он сгинул в «Крестах».
Истощенные, мы выходили на сцену без оружия, некому было выкатить пушку, некому было меня убить…
И, чтоб спасти своего Ромео, Джульетта пошла на хлебозавод.
Вы представляете, что такое в голод устроиться на хлебозавод? Это примерно то же, что в мирное время устроиться президентом. Туда брали испытанных коммунистов, несгибаемых большевиков с большой физической силой.
Вы представляете себе Джульетту несгибаемой коммунисткой с железными бицепсами? Но меня взяли, потому что директор, красномордый, несмотря на блокаду, очень любил театр, вернее, артисточек. Вся женская часть нашего поредевшего партотряда перекочевала из брянских лесов на второй хлебозавод. Я могу вам перечислить, кто тогда пек хлеб: Офелия, Анна Каренина, все три чеховские сестры, Нора Ибсена, Укрощенная Строптивая и Джульетта…
Мы все устроились туда с коварной целью - не сдохнуть!
Каждое утро я бросала моего Ромео и шла на завод. Я оставляла его с крысами, моего Ромео, они бегали по нему, но он молчал - он ждал хлеба.
И я приносила его. Я не была коммунисткой и у сердца носила не партийный билет, а корку хлеба. Каждый день я выносила на груди хлеб, я
несла его словно динамит, потому что, если б кто-то заметил, - меня б расстреляли, как последнюю собаку. Чтобы расстрелять, у них всегда есть оружие. Меня бы убили за этот хлеб - но мне было плевать на это. Я несла на своих грудях хлеб, и вахтер, жлоб из Тамбова, ощупывая меня на проходной, не решался прикоснуться к ним. Он знал, что я Капулетти, и сам Ромео не смел касаться их…
И потом, даже если бы он посмел!.. Вы знаете, актрисы умеют защищать свои груди.
Я выходила в ночной город. Я шла по ночному Ленинграду и пахла свежим хлебом.
Я боялась сесть в трамвай, шла кружными путями, Обводным каналом. От меня несло свежим хлебом - и я боялась встретить людей. Я пахла хлебом и боялась, что меня съедят. Даже не то что меня, а хлеб на моей груди.
Я вваливалась ночью в нашу комнату с затемненным окном, доставала хлеб - и у нас начинался пир. Я бывала в лучших ресторанах этого мира - ни в одном из них нет подобного блюда. Ни в одном из них я не ела с таким аппетитом и с таким наслаждением.
Ромео делил хлеб ровно пополам, при свече, довоенной, найденной под кроватью, и не хотел взять от моей порции ни крошки. Он учил меня есть.
-- Жуй медленно, - говорил он, - тогда больше наедаешься.
Наша трапеза длилась часами, в темноте и холоде блокадной зимы.
Часто я оставляла часть хлеба ему на утро, но он не дотрагивался до него, и у нас скопился небольшой запас.
Однажды Ромео отдал все это соседу-мальчишке за еловые иглы.
-- Твоей матери нужны витамины, - сказал этот подонок, - иначе она умрет. Дай мне ваш черствый хлеб, и я тебе дам еловых иголок. Там витамины и хлорофилл. Ты спасешь ей жизнь.
И Ромео отдал.
Он еще не знал, что такое обман.
Я не сказала ему ни слова и весь вечер жевала иглы.
-- Только больше не меняй, - проговорила потом я. - У нас сейчас столько витаминов, что их хватит до конца войны…
Этот подонок сейчас там стал большим человеком - а гройсе пуриц. Он занимается все тем же: предлагает людям иголки - витамины, хлорофилл…
Директор, красномордый жеребец, полнел, несмотря на голод. Какая-то партийная кобылица помогла ему комиссоваться и устроила директором. Он не сводил с меня своих глупых глаз.
-- Тяжело видеть Джульетту у печи, - вздыхал он, - это не для прекрасного пола, все время у огня.
-- Я привыкла, - отвечала я, - играла роли работниц, сталевара.
-- И все же, - говорил он, - вы остались у печи одна. Офелия фасует, Дездемона - в развесочном и все три сестры - на упаковке.
-- Я люблю огонь, - отвечала я.
Я не хотела бросать печь, потому что путь к распаковке лежал через его конюшню…
Однажды, когда я уже кончила работу и, начиненная, шла к проходной, передо мной вдруг вырос кобель и попросил меня зайти в свой кабинет.
На мне был хлеб, это было опаснее взрывчатки.
Он закрыл дверь и нагло, хамски начал ко мне приставать.
Я вас спрашиваю: что мне было делать?
Если б я его ударила - он бы меня выгнал, и мы бы остались без хлеба.
Если б я уступила - он бы все обнаружил, - и это расстрел.
Что бы я ни сделала - меня ждала смерть.
Он пошел на меня.
Отступая, я начала говорить, что такой кабинет не для Джульетты, что здесь противно, пошло… Он наступал, ссылаясь на условия военного времени. Я орала, что привыкла любить во дворцах, в веронских палаццо, и всякую чушь, которая приходила в голову, потом размахнулась и врезала ему оглушительную оплеуху.
Он рассвирепел, стал дик, злобен, схватил меня, сбил с ног, повалил и уже подступал к груди.
Я попрощалась с миром.
И тут - я всегда верила в чудеса! - завыла сирена - дико, оглушительно, свирепо. Сирена воздушной тревоги выла безумно и яростно, - наверно, мне это казалось…
Он вскочил, побежал, путаясь в спущенных штанах, - как все подонки, он боялся смерти, - штаны падали, он подтягивал их на ходу на свою трясущуюся белую задницу, и я засмеялась, захохотала, впервые за всю войну, и прохохотала всю воздушную тревогу, - это, конечно, был нервный приступ: я ржала и кричала «данке шен, данке шен» славному Люфтваффе, хотя это было абсолютным безумием…
До бомбоубежища он не добежал, его ранило по дороге шрапнелью, и вы не поверите - куда! Конечно, война - ужасная штука, но иногда шальная шрапнель - и все!..
Мы ожили - я, Дездемона, Офелия, Укрощенная Строптивая. Мы пели «Марш энтузиастов»…
Он потерял к нам всякий интерес. И к театру. И вообще - к жизни. Он искал смерти - он потерял все, что у него было. Вскоре он отправился на фронт. Рассказывают, что он дрался геройски, - так мстят за святое,
причем, как утверждали, целился он не в голову…
Прорвали блокаду, мы выехали из Ленинграда через Ладогу, в Сибирь, после войны вернулись, жили еще лет двадцать на болоте, а потом вот приехали в Израиль. Я играла на иврите, уже не Джульетту - ее мать, потом кормилицу.
Живем мы втроем - я, Ромео и Джульетта. Вы не поверите - его жену зовут Джульетта.
Сплошной Шекспир…
Я как-то сказала ему, чтобы он женился на женщине, от которой пахнет не духами, а свежим хлебом, - и в кибуце он встретил Джульетту.
Он был гений, мой Ромео - он играл на флейте, знал китайский, водил самолет. И вы не поверите, кем он стал - директором хлебозавода в Холоне. Мне стало плохо - я все еще помнила того. Из этого вот шкафа я достала старинное направление на аборт и стала махать перед его красивым носом.
-- Что это? - спросил он.
-- Направление на аборт! На который я не пошла. Но если б я знала, кем ты станешь!.. Ты же все умеешь - стань кем-нибудь другим. Инженером. Философом. Разводи крокодилов!
Но кто слушает свою маму?
Иногда вечерами он приходит и достает из-под рубашки горячую буханку.
-- Дай мне лучше еловых иголок, - говорю я, - мне необходимы витамины…

«Родная моя! Чтобы ни случилось, никогда не опускай руки! Верь в себя, даже если никто вокруг не верит. Не давай им усомниться в себе, не дай убить им в тебе любовь и нежность. В самых тяжёлых обстоятельствах сохраняй своё сердце добрым и любящим. Но умей дать отпор тем, кто посягает на твой мир, порядок и целостность твоей души! Держи душу открытой, но не позволяй заходить в её храм в грязной обуви. Будь способна держать удар, словно кошка, грейся на солнышке, но будь готова к прыжку в любую секунду. И люби, слышишь, люби всем своим горячим сердцем, пока бьется оно в твоей груди. Не бойся дарить любовь, чем больше ты её отдаёшь, тем больше её у тебя остаётся.»