Да. Умереть в битве походу клёво. Особенно когда к этому готов. К смерти.
— Почему вы не любите меня?
А правда, почему? Я могу найти тысячу ответов на этот единственный вопрос. Милочка, все дело в дифференциальной психологии, понимаешь, мы слишком разные, мы не совпадаем ни внутренними ценностями, ни средой обитания. Или все дело в химии, в биологии, мы не сошлись запахом, формулой, двумя вздыбленными молекулами. Или не случился Божий промысел, нам не суждено, не судьба, мы фатально чужие. Или самое примитивное — а почему кто-то должен тебя любить? Дорогуша, в этом мире никто никому ничего не должен, запомни.
А она стоит, переминается с ноги на ногу, смотрит застенчиво, но в то же время широко, и спрашивает:
— Почему вы не любите меня?
Милочка, это инфантильность, тебе же не пять лет, нельзя же настолько наивно, настолько откровенно, настолько просто задавать такие вопросы. На них существуют тысячи ответов, но на самом деле нет ни одного. Не любим. Просто не любим. И знаешь, иногда самим тошно от того, что не любим. Не умеем. Не знаем, как любить тебя.
А она стоит, утирает моську рукавом, вся лохматая, неряшливая, но целостно прекрасная, как щенок на помойке. Исподлобья зыркает своими голубыми плошками:
— Ну почему вы не любите меня?
Деточка, мы сами порой хотим задавать этот вопрос всем подряд. Нас тоже это удивляет — почему нас не любят? Почему не все? Мы ведь хорошие. Это внутренний ребенок жаждет внимания, для этого ребенка не существует никаких сложных логических схем рациональных ответов. Ему просто хочется, чтобы любили. И непонятно, почему нет. И все мои аргументы тебе точно так же будут безразличны, как и мне самому.
А она ждет — расстроенная, обиженная, искренне не понимающая. Сунула одну руку в карман, нашла там дырку, просунула в нее палец и стоит теперь, ковыряет пальтишко этим высунутым оттопыренным пальцем. Щенок на помойке, детдомовское солнышко.
— Почему вы не любите меня?
Потому что мы люди. Потому что у нас есть ответы на все вопросы, даже такие — самые сложные, самые невыносимые. Потому что мы все очень умные. Все очень правильные. Потому что у нас есть руки, ноги, головы, отличные мысли и установки на жизнь, потому что нам тесно в этих руках-ногах-головах-мыслях-установках любить еще и тебя. Потому что мы просто люди. А ты — душа…
я к черному привык настолько
что белое в нём вижу стойко
привычка — что поделаешь
что есть, на то и веруешь
где справедливость на земле?
она в постели и во сне
— Мне нравится, но некоторые с ума сойдут.
Спасательной галактики не существует.
— Что на нашей Конференции Всех Монстров делает кролик?!
— Это кролик — людоед.
— Смешно. И много людей он съел?
— Вы не представляете, как много людей можно съесть, когда у Вас внешность безобидного кролика…
Озвучка накладывает свой отпечаток.
Жизнь — это не чужая жена
С ней спешить не надо
Придёт твой звёздный час
А пока, с тем что есть живи
Наслаждайся
Минимальный риск — это когда рискуют не собой…
У кошки девять жизней.
Они уходят ночью или под утро. Чаще ночью. Заранее зная, что уйдут.
Некоторые не могут смириться. Они задают вопросы. Кому? Никто им не ответит. Все ответы находятся в них самих.
Я сижу в обшарпанном кожаном кресле, жмурясь на свет галогеновых ламп коридора. В воздухе пляшут невидимые пылинки и чьи-то сны, полные кошмаров.
— Ну-ка, иди отсюда, — шикает на меня дежурная медсестра Сонечка. Она хочет казаться взрослой кошкой, но пока еще котенок.
И она плачет иногда в раздевалке, я видела. Ничего, привыкнет. Они все привыкают.
Я лениво потягиваюсь и спрыгиваю на пол. Этот драный линолеум давно пора поменять.
Кажется, сегодня уйдет тот парень, который выбросился с балкона. Люди не умеют падать на лапы, у них нет хвоста. Дурачье.
Пойду, проведаю. Пусть ему не будет страшно в пути.
— Соня, где Максим?
— Он в ординаторской. Чай пьет.
— Операционную! Срочно! Готовьте плазму, большая кровопотеря. Четвертая плюс.
— Бегу, Олег Николаевич.
— Соня! Почему у нас в коридоре бродит полосатая кошка?!
— Какая кошка?
— Тут только что сидела кошка… Черт, вторая ночь без сна.
Коридор наполнился вдруг звуками — топотом ног, звяканьем металла, негромкими голосами. Из палат выглянул кто-то из ходячих больных и тут же мигом шмыгнул обратно.
— Господи боже…
— Соня, перестань. Ты мешаешь, вместо того, чтобы помогать.
— Олег Николаевич, она же вся…
— Я вижу. Тампон. Соня! Не спи в операционной.
— Простите, Олег Николаевич.
— Ты как будто вчера увидела человеческое тело в разрезе.
— А меня даже хотели отчислить с первого курса. За профнепригодность. Я в морге в обморок падала.
— Уфф… Как же он ее испластал. Как свиную тушу. Максим, что с давлением?
— В пределах нормы. А кто был нападавшим, известно?
— В полиции разберутся.
— Кс-кс. Иди сюда, Мурка.
Я приветливо машу хвостом старушке из двухместной палаты, но проскальзываю мимо. Некогда, некогда. А у вас просто бессонница. Попросите потом Соню, она вас спасет маленькой розовой таблеточкой.
В реанимации всегда пахнет мышами. Не могу понять, почему. Стерильно, вымыто с хлоркой, белым-бело, но пахнет мышами. Никогда не видела на этаже ни одной мыши. Наверно, это мыши, которые едят жизни. Грызут потихоньку человека изнутри, грызут… Когда я прихожу, они затихают. Ждут, когда уйду, чтобы выйти из темных нор и приняться за свое.
Парень еще здесь, я чувствую его присутствие, но он так слаб. Хотя люди сильны. Сильнее, чем они себе в этом признаются.
Я ложусь ему в ноги и всматриваюсь в туннель, откуда за ним придут. Не бойся, я с тобой.
Спустя месяц.
— Соня, я опять видел сейчас на окне у столовой кошку. Какого хрена?
— Олег Николаевич, ну какая кошка?
— Какая, какая… Полосатая, с хвостом. Вы ее прячете, что ли, всем младшим персоналом?
— Олег Николаевич, я понятия не имею, о чем вы говорите.
— Я вас всех уволю, к такой-то матери… Что вы улыбаетесь? Через полчаса обход.
Выглядываю из-за угла столовой. Кажется, хирург ушел, можно продолжать свой обход.
Я знала таких людей по прошлым жизням. Громогласные, ворчливые, но совершенно безвредные. Помогут, попутно обложив матом. Не все понимают разницу между формой и содержанием. Лучше спасти с матом, чем столкнуть в пропасть, ласково при этом улыбаясь.
А вот о форме… В палате номер шесть лежит девушка, которую изнасиловали, изрезали ножом, а потом бросили в лесу, недалеко от дороги. Бедняга выползла к утру на железнодорожное полотно, где ее и нашли обходчики. Врачи удивлялись, как она смогла выжить. Вопреки всем законам биологии.
Я много знаю про законы биологии, а еще больше про отсутствие этих законов там, где они не нужны.
У девушки восьмая жизнь. Предпоследняя.
— Кс-кс, Кошка, — зовет меня она.
— Мрр.
— В больницах не может быть животных, — удивляется девушка. Она сидит в кресле, в дальнем тупиковом коридоре у окна, в теплом байковом халате. Кутается в него, словно мерзнет.
— Мрр.
— Какая ты пушистая. Посиди со мной, Кошка.
— Мрр.
Девушка гладит меня по спине, безучастно глядя в глухую стену, покрашенную в унылый синий цвет.
— Зря я выжила, — вдруг говорит она спокойно, словно раздумывая.
Я укладываюсь на колени, обтянутые веселой тканью в горошек, потому что надо слушать.
— Вот я читала в интернете, что умирающие видят жизнь, которая проносится перед глазами в последние минуты. А потом их затягивает в тоннель… Сияющий, как звезда или солнце. Ты слышишь?
— Мрр.
— А я видела не свою жизнь. Вернее, много не своих жизней. Сначала я вроде бы стояла по колено в ледяной бегущей воде и держала за руку маленького мальчика. А потом оступилась и выпустила его руку… Он закричал и ушел с головой под воду. А я не прыгнула за ним. Потом я видела горящий город и мечущихся людей. В каком-то из домов горел мой отец, а я не знала — в каком именно. Это было ужасно. Потом я оказалась в толпе ярко одетых женщин. Они смеялись, задирая юбки, и хватали за рукава проходящих мимо мужчин. И я тоже… смеялась. А в одном видеокадре я насыпала в суп яд. Кажется, я хотела убить своего мужа…
Эти картинки сменялись перед моими глазами, словно в детской игрушке. У меня была такая в детстве — калейдоскоп. Можно было сложить мозаику как угодно красиво. Правда, в том калейдоскопе, что мне снился, складывались только страшные узоры. И ни одного… ни одного светлого и радостного.
На мою макушку между ушами вдруг капнуло. Я потерлась головой о безучастную руку девушки, подталкивая ее носом, чтобы она меня погладила.
Девушка шмыгнула, вытирая бегущие по лицу слезы.
— Уж лучше быть кошкой, правда? — спрашивает она меня, улыбаясь сквозь слезы.
Правда. Будешь еще. Если повезет. А не повезет, так начнешь цикл заново.
Поплачь, поплачь. Я тоже когда-то плакала. Когда умирали мои дети на руках. Когда меня разрывало на части снарядом. Когда сжигали на костре и когда убивали за преступление, которого я не совершала.
Сейчас человеческая память мне ни к чему. Да и короткая она. У нас, кошек, куда длиннее.
— Я теперь не смогу родить. Никогда. Интересно, если женщина не замужем, она сможет взять ребенка из детского дома, как думаешь?
— Мрр.
Я вижу бегущую по коридору Соню. Она ищет свою подопечную, и она сердита.
— Казанцева, вы знаете, что давно пора на вечерние уколы?
— Простите. Тут… с кошкой вот…
Сонечка воровато оглядывается и гладит меня по спине.
— Давайте мне Муську, а сами бегом в процедурную. Понятно?
Больная кивает и уходит в направлении процедурного кабинета, а медсестра берет меня на руки, подносит к груди, чешет за ухом.
— Ах ты ж… полосатая морда. Пойдем в столовую, там сегодня была творожная запеканка. Тебе оставили пару кусочков.
— Соняяяя! Опять эта кошка! Немедленно выбросите ее в окно!
— Олег Николаевич, какая кошка?
— Вы издеваетесь, да?
— Нет, я вас люблю, Олег Николаевич.
Я улепетываю по коридору в сторону столовой. У дверей старушки с бессонницей останавливаюсь, насторожив уши. Эти звуки ни с какими другими не спутать, ведь в окно палаты осторожно скребется клювом поздняя гостья — смерть.
Просачиваюсь через приоткрытую дверь в комнату, запрыгиваю на кровать. Пожилая женщина так хрупка и мала, что под тонкой шерстью одеяла совсем не ощущается ее тело.
— Привет, Мурка, — улыбается она. — А у меня что-то так сердце щемит. Хочется очень увидеть внука… А он гриппом заболел. Но мне дали его послушать по телефону. У меня такая чудная невестка. И сын золотой. Приносили вчера торт, апельсины… Хочешь колбаски?
Я слушаю холодное шуршание в окне и мурлыкаю, мурлыкаю, заглушая скрип форточки, куда протискивается костлявая лапка. Ох уж эта девятая жизнь.
Нет ничего хуже одиночества в такие минуты.
Поэтому я рядом…
Я иду вверх по лысой горе. Под ногами белые острые камни. Поднимаю несколько обломков. Вижу на них отпечатки древних морских зверей. Это все, что осталось от древнего моря. Это следы пермского периода.
всё как-то меньше и меньше трудящихся к первомаю, наверное авансом празднуем…
Совесть слежки не боится.
Людская наглость — счастье, без границ.