Фальшивомонетничество — одна из древнейших преступных профессий — как только появились деньги, так тут же появились люди, которые их стали подделывать. Широко известен древнегреческий философ Диоген Синопский, который по преданию жил в бочке, но мало кому известно, что в молодости он был фальшивомонетчиком…
Существует дошедший до нас рассказ о его отце, который занимался фабрикацией фальшивых денег. Согласно легенде, отец Диогена был ростовщиком и менялой в Синопе, он и привлек сына к изготовлению «легких» монет. Диоген принял участие в афере отца, был вместе с ним разоблачен, пойман и изгнан из родного города.
Первым фальшивомонетчиком в истории считается правитель-тиран острова Самос по имени Поликрат, захвативший власть в 538 г. Он откупился от осаждавших остров спартанцев которые окружили Самос, покрытыми тонким слоем золота монетами из свинца, и тем самым снял блокаду города.
В
В XV веке во Франции семь лет в своем родовом замке в Тулузе делала поддельные монеты графиня Жанна де Болонь-э-Оверн. «Монетный двор» был оборудован в подвале замка, чеканили монеты два особо доверенных лица. В 1422 году их все-таки разоблачили и арестовали.
Подделывать бумажные деньги, вероятно, начали давно, вскоре после их возникновения. Привлекала кажущаяся простота процесса. В самом деле, бумажные деньги — это не монеты, для подделки которых требуются достаточно сложное оборудование, соответствующие сплавы и химикаты и определенная квалификация. А тут чего проще: скопируй рисунок на бумажном прямоугольнике и ты богач…
Однако эта видимая простота привлекала не только рядовых мошенников, но и сильных мира сего. Они рисованием отдельных картинок вручную себя не утруждали, а ставили дело на широкую ногу…
Легкие деньги — худшее наказание
Но, соблюдая историческую последовательность, логично все же будет начать с подделки монет как более древнего платежного средства. В течение столетий монеты чеканили только из золота и серебра. За точность веса и пробу отвечало государство, выпускавшее деньги. Номинал монеты всегда был несколько выше, чем фактическая стоимость металла, из которого ее изготовили. Эта разница обеспечивала так называемый монетный доход казны. И некоторые правители стремились доход этот увеличить. Они попросту занимались фальсификацией — уменьшали вес монет, добавляли к металлу лигатуру (малоценные примеси).
Особенно прославился на этом поприще французский монарх Филипп IV, который и в историю вошел как «король-фальшивомонетчик». Придворный алхимик английского короля Генриха VI однажды открыл, что натертая ртутью медь становится серебристой. Со своим открытием он поспешил к королю, а тот, недолго думая, распорядился выпустить огромное количество таких лжесеребряных монет.
А германские князья XVII века совсем уж совесть потеряли. Они выпускали фальшивые монеты без всяких ограничений. А когда приходила пора собирать налоги, князья подделки принимать отказывались, требуя только монеты более ранних выпусков. Видимо, именно тогда и родилась невеселая поговорка: «Легкие деньги для страны худшее наказание, чем тяжелые войны».
Чеканка фальшивых денег использовалась и как орудие внешней политики. Чешский король Людовик II в 1517 году выпустил монеты, похожие на польские полугроши, но содержавшие совсем незначительное количество серебра. Эта «валюта» обрушила польский рынок. В начале XVII века Польша и Швеция воевали с Россией — и поддельные русские монеты чеканили и те, и другие.
В середине XVIII века, во время войны с Саксонией, король Пруссии Фридрих II выпустил в оборот на захваченной территории монеты с пониженным содержанием серебра, обозначив на них довоенные даты выпуска. Так августейший фальшивомонетчик обеспечивал содержание своей армии.
Не отставала в этом неблагородном промысле и сама Россия. 18 декабря 1812 года Аракчеев в письме министру финансов Гурьеву передал высочайшее повеление: по выступлении армии за границу назначать содержание «по полтора рубля серебром, считая червонец голландский в три рубля серебром». Почему жалование пересчитывали на голландские червонцы?
Ответ прост. Вот уже полтора века Россия эти самые голландские червонцы, коими осуществляла заграничные платежи, сама и чеканила. В официальных бумагах для них существовало уклончивое наименование «известная монета». Очевидно, весьма ходкими были в те времена голландские червонцы, потому что точно такие же монеты подделывала и Англия.
Все это, как говорится, еще цветочки. Ягодки начались с широким распространением бумажных денег, хотя как таковые они существовали и раньше.
Гравер его величества
В конце XVIII века во Франции грянула революция. И эмигранты, верные идее монархии, не от хорошей жизни подделывали ассигнации Конвента. Занимались они этим на специально оборудованных предприятиях в Швейцарии и Англии. Только после одного сражения на полуострове Киберон революционные войска захватили 10 миллионов фальшивых ливров!
Позже этот французский опыт сослужил немалую службу самому знаменитому французу в истории — Наполеону. С 1806 по 1809 год он приказывал подделывать австрийские и прусские деньги, добиваясь краха экономики противника, в 1810 году — английские, а там и до русских дело дошло. О том, как это было, рассказывает в своих воспоминаниях Жозеф Лаль, гравер главного военного управления Франции, к которому обратилось Особое управление тайного кабинета императора.
Лаль пишет, что в начале 1810 года к нему явился незнакомый заказчик и попросил точно скопировать текст, напечатанный в Лондоне. Работа была выполнена в срок и настолько хорошо, что это привело заказчика в восторг. Шифроваться дальше смысла не имело. Раскрыв свое инкогнито, заказчик пригласил Лаля в министерство полиции, где тому было предложено изготовить клише английского банка. Лаль не подкачал и вскоре получил аналогичный заказ на русские фальшивки.
Всего за месяц Лаль и его сотрудники сделали около 700 клише — производство подделок намечалось с размахом. Типографию оборудовали в Монпарнасе, а курировал ее брат секретаря Наполеона, Жан-Жак Фен. Была там, сообщает Лаль, и особая комната, где пол покрывал толстый слой пыли. В эту пыль бросали готовые банкноты, после чего их перемешивали кожаной метелкой. Это было нужно (цитируем Лаля) «для того, чтобы они становились мягкими, принимали пепельный оттенок и выглядели так, словно уже прошли через многие руки».
Каким было качество английских «денег» производства фирмы «Лаль и компания», нам неизвестно, а вот с русскими они приличного качества добиться так и не смогли. Распознать подделки оказалось просто. Французы печатали ассигнации на бумаге лучшего качества, нежели русские; на фальшивках изображения медальонов, которые на подлинниках почти не видны, выделялись довольно явно. Буквы на подделках гравировались более четко, чем на оригиналах, а в некоторых партиях допускались и прямые ошибки — например, буква «л» вместо «д» в слове «государственный».
Впрочем, так или иначе, афера Наполеона набирала обороты по мере приближения французов к столице России — были открыты типографии в Дрездене, Варшаве, и наконец, в самой Москве, на Преображенском кладбище. Когда после войны наш Сенат производил замену денежных знаков, среди 830 миллионов, находившихся в обращении, наполеоновских фальшивок было выявлено более чем на 70 миллионов.
На войне джентльменов нет
Где война, там, как правило, и экономические диверсии с помощью фальшивых денег. Во время Гражданской войны в США южане подделывали деньги северян. Во время Русско-японской войны 1904−1905 годов Страна восходящего солнца печатала фальшивые рубли.
А накануне Первой мировой войны деньги грядущего противника изготавливались в Германии и Австро-Венгрии. Министр юстиции Щегловитов сообщал в письме директору Департамента полиции Джунковскому о том, что в России «получили распространение государственные кредитные билеты 500-рублевого достоинства, отпечатанные на специально приготовленной бумаге с водяным знаком, тем самым способом, который применялся исключительно Экспедицией заготовления государственных бумаг и считался до сих пор безусловно обеспечивающим государственные кредитные билеты от подделок».
В архиве Особого отдела Департамента полиции России был обнаружен протокол допроса австрийского военнопленного Иозефа Хетля. Пленный рассказал, что его школьный приятель Александр Эрдели работает в венском военно-географическом институте, где печатают поддельные русские ассигнации достоинством в 10, 25, 50 и 100 рублей. Его показания подтверждались многократными изъятиями таких бумаг в Поволжье, на Кавказе, в Иркутске, Курске и других городах.
Замысел министра терпит крах
Авантюры с фальшивыми деньгами продолжались и после войны. Не могли, да и не хотели преодолеть соблазн Германия, Австрия и Венгрия. На австрийской территории, например, печатали чешские банкноты. Хотя качество их было высоким, все же агента арестовали при попытке сбыта — об операции стало заранее известно чешской разведке.
А известный политический деятель Густав Штреземан, бывший с 1923 по 1929 год министром иностранных дел Германии, разработал план подделки франков, с дальнейшим прицелом на фунты стерлингов.
Практическое осуществление проекта поручили венгерскому князю Виндишгрецу. Сиятельный аферист изучал технику фальсификаций на фабрике германской разведки в Кёльне. Один из подручных Виндишгреца, полковник Генерального штаба Янкович, выехал в Париж, где на месте знакомился с особенностями упаковки денег Французским банком.
Ассигнации были готовы в 1925 году, они хранились в венгерских посольствах в ряде стран. Янкович отправился в Голландию и в Гааге предъявил в банке тысячефранковый билет. Ему не повезло: внимательный кассир тут же распознал подделку и позвонил в полицию.
Янковича арестовали. Венгерский посол известил о случившемся правительство, и по условному сигналу агенты уничтожили улики — облили бензином и сожгли весь запас фальшивок. Но Французский банк усмотрел серьезную опасность в деле Янковича. Он послал сыщиков в Будапешт, и тем удалось раскопать очень многое. Назревал крупный международный скандал. Чтобы отвести удар от правительства, Виндишгрец и Янкович взяли всю вину на себя и в 1926 году были приговорены к тюремному заключению.
Вор у вора дубинку украл
Мы намеренно не касались в этих заметках деятельности гитлеровских фальшивомонетчиков, печатавших фунты стерлингов и доллары в рамках операции «Бернхард». Об этой операции написаны книги, сняты документальные и художественные фильмы. Упомянем лишь об одном курьезе, связанном с ней.
На Третий рейх работал платный агент в английском посольстве в Турции под псевдонимом Цицерон. Он передавал информацию, имеющую оперативное значение, но воспользоваться ею немцы так и не смогли из-за быстро меняющейся военной ситуации.
После войны Цицерон выяснил, что фунты, которыми с ним расплачивалась немецкая разведка, были поддельными. Так и получилось, что за бесполезные для них сведения немцы заплатили фальшивыми деньгами.
Не имей сто менее прекрасных, а имей одно не менее прекрасное.
Старое может быть новым только для новичка.
Водка была особенная, настоянная на щепотке чая с маленьким кусочком сахара. Иванов и Куколь поспорили, кто больше может выпить. Соседи стали подзадоривать, считать рюмки. Потом все забыли о них, но они уже вошли в азарт, ни один не хотел уступить. Они пили со злостью, упрямо, и каждый старался показать другому, что он трезв.
У Куколя очки сползли на нос, его мягкие лошадиные губы стали мокрыми. На меховом, заросшем бородой до глаз лице Иванова ничего не было заметно, но в голове у него стучала какая-то сумасшедшая кузница. Сквозь табачные облака он увидел беззубого маленького человека, который сидел на буфете под самым потолком, кричал, что он воробей, и вил себе гнездо из газет.
Иванов никак не мог понять, мерещится ему это или на самом деле кто-то забрался на буфет. Ему стало неприятно. Он сказал Куколю, что идет домой. Куколь вдруг решил, что пойдет ночевать к Иванову, хотя Иванов жил черт знает где — на даче под Москвой. Но Иванов нисколько не удивился, и они вышли вместе, друг перед дружкой стараясь шагать как можно тверже.
В голове у обоих был такой же фантастический туман, какой сейчас, перед рассветом, накрыл всю Москву. Тусклые золотые купола висели в воздухе, как внезапно размножившиеся луны. Кремлевские башни превратились в вавилонские: их верхушки уходили в белую бесконечность. Иванову вспомнился человечек на верху буфета, и он осторожно спросил Куколя:
— А этого, на буфете, который гнездо вил — помнишь? Вот чудак!
— На буфете… гнездо? — вытаращил глаза Куколь. Потом спохватился и неуверенно сказал: — Да, да, помню.
Иванов понял, что он врет. Они пошли молча, искоса, испытующе поглядывая друг на друга.
Кремлевские башни исчезли без следа. Туман стал еще гуще, он спустился на узкие переулки, как белый потолок, и переулки стали похожи на лабиринты метро. Иванов уже давно не понимал, где они идут, но не показывал виду, только шел все быстрее.
— Ну, где же это самое твое шоссе? Скоро? — спросил наконец Куколь.
— Сейчас, сейчас! — с притворной бодростью сказал Иванов.
И в самом деле, они перешли, спотыкаясь, через рельсы и выбрались на какое-то шоссе. Какое — Иванов не знал. Но Куколь успокоился, снял очки, даже запел что-то.
Вдруг шедший впереди Иванов остановился, во что-то вглядываясь, потом круто повернулся спиной к дороге и стал, зажмурив глаза. Куколь подошел.
— Что такое? — спросил он, ничего не понимая.
— Да нет, ничего особенного… — Иванов открыл глаза, он изо всех сил старался улыбнуться, но улыбка не вышла, губы у него дрожали.
— Ну, так идем. Чего же ты стал? — сказал Куколь.
Иванов вынул платок, тщательно протер глаза. Он медлил, он боялся: а что, если, повернувшись, он снова увидит это? Но близорукие, прищуренные без очков глаза Куколя с такой явной насмешкой глядели на него, что он собрался с духом и повернулся.
И справа, на пересекавшей шоссе дороге, он снова увидел это.
Уже рассветало, дул легкий ветер. Разорванный туман летел над полем длинными полотенцами. Впереди, отрезанный от земли, призрачный висел в воздухе черный лесок. И к лесу медленно приближался, колыхаясь вправо и влево… белый слон! Иванов попробовал идти с закрытыми глазами, но через минуту не вытерпел, со страхом открыл глаза — и снова увидел слона.
Его прошиб пот: ему стало ясно, что он допился до галлюцинаций. Если бы не было этого проклятого Куколя, можно было бы сесть, с закрытыми глазами просидеть полчаса, пока не выйдет хмель и не исчезнет этот нелепый белый слон. Но Куколь весело напевал за спиной, Иванову во что бы то ни стало надо было идти вперед — туда, где в тумане плыл слон. И он шел, обливаясь потом, закрывая и опять открывая глаза и всякий раз снова убеждаясь, что галлюцинация продолжается. Он потерял всякое представление о времени: может быть, он шел так час, а может быть, всего только пять минут.
До его сознания смутно дошло, что сзади, где, напевая, плелся Куколь, что-то такое изменилось. Потом он понял, что Куколь вдруг почему-то перестал петь. Иванов оглянулся и увидел: разинув рот, Куколь сквозь очки пристально глядел куда-то. Как только он заметил, что Иванов смотрит на него, он торопливо сбросил очки.
— Я бы, знаешь, посидел бы… Покурим, а? — робко сказал он Иванову.
На краю шоссе лежал большой камень. Как будто сговорившись, оба сели спиной к лесу, около которого Иванову привиделся белый слон. Они молча курили, упорно, мучительно размышляя. Куколь несколько раз поднимал очки к глазам, потом, с опаской покосившись на Иванова, снова опускал их. Наконец не вытерпел, напялил очки, быстро глянул через плечо — и сейчас же отвернулся. Длинное лошадиное лицо его было бледно, испуганно.
Иванову пришла в голову дикая мысль, что у Куколя — тоже галлюцинация, что он тоже увидел что-то. Но что? Иванов не рискнул спросить, чтобы не выдать себя.
Догоревшая папироса обожгла Куколю пальцы — только тогда он очнулся, бросил окурок и сказал Иванову:
— Ну, что же, надо идти, а?
Но продолжал сидеть. Иванов сделал какое-то неопределенное движение ногами, как будто собирался встать, но не встал. Куколь с любопытством смотрел. Иванов обозлился на него, на себя и вскочил, нарочно толкнув Куколя плечом.
Когда он повернулся и глянул вдаль — ему захотелось орать от радости: галлюцинация исчезла, впереди были только белые ленты тумана и черный лес. Он косолапо, по-медвежьи побежал к лесу, крикнув Куколю: «Догоняй». Но пьяные ноги слушались плохо, он плюхнулся в грязь. Догнавший его Куколь хохотал, запрокидывая голову вверх, — как курица, когда она пьет.
Весело болтая, они вошли в лес. Впереди была заросшая кустами горка, а потом дорога, должно быть, спускалась. Разогнавшись, они с разбегу взяли горку и побежали вниз, где как блюдо с молоком лежала налитая туманом круглая полянка.
И на повороте, будто наткнувшись на какую-то невидимую стену, оба враз остановились. Совсем близко на поляне Иванов снова увидел белого слона, и ему показалось даже, что он успел разглядеть короткий, мирно помахивающий слоновый хвост. В галлюцинации ничего не было страшного, но Иванову страшно было убедиться, что он сходит с ума. Не оглядываясь, он побежал во весь дух. Сзади он слышал прерывающееся, хриплое дыхание Куколя.
В двадцати шагах под березой вился дымок: рябой, с облупленным носом красноармеец кипятил на костре чай. Облупленный нос — это было так просто, трезво, реально, что Иванов сразу опамятовался. Он, все еще тяжело дыша, присел возле костра и спросил:
— Вы, товарищ, в Москву? Служите там?
— Да, служба! Черт бы ее взял! — сердито плюнул красноармеец.
— А что? — участливо спросил Иванов, с нежностью глядя на облупленный нос.
— Да как же… сукин сын, а? На последней станции перед Москвой забунтовал, пришлось снять его с поезда.
— Кого — его? — осторожно вставил Куколь (он уже тоже сидел у костра).
— Да слона этого самого. Из Ливадии везем: сиамский царь нашему подарил, а теперь, значит, ввиду революции — в Москву, в зверинец… Белых у вас нету.
— Нету, нету! — восторженно подхватил Иванов. — Я еще издали на шоссе его увидал и обрадовался: вот, думаю, московским трудящимся подарок! Спасибо, дорогой товарищ!
Он влюбленно стиснул руку удивленному красноармейцу и пошел. Куколь за ним.
И молча, сконфуженно, стараясь не глядеть друг на друга, они зашагали через лес к шоссе
О суеверии Пушкина, о «таинственных приметах» в его жизни не писал разве что ленивый: тут и «месяц с левой стороны», и бесконечные зайцы, злоумышленно перебегающие дорогу в самый ненужный момент, и грядущий белокурый убийца, и упавший во время венчания крест… Поэт никогда не садился за стол, где было 13 человек, не оставался в комнате с 3 свечами. Именно благодаря суевериям Пушкину удалось избежать различных тяжелых ситуаций, которые могли бы оказаться для него трагическими…
По воспоминаниям друга Пушкина — Владимира Даля:
«Пушкин, я думаю, был иногда и в некоторых отношениях суеверен; он говаривал о приметах, которые никогда его не обманывали, и, угадывая глубоким чувством какую-то таинственную, непостижимую для ума связь между разнородными предметами и явлениями, в коих, по-видимому, нет ничего общего, уважал тысячелетнее предание народа, доискивался и в нем смыслу, будучи убежден, что смысл в нем есть и быть должен, если не всегда легко его разгадать».
В те времена существовало много житейских примет, в которые Пушкин верил:
«Выйдя из дома, похороны — говорит: «Слава Богу! Будет удача».
«Если же, находясь в пути, увидит месяц от себя не с правой, а с левой стороны, — призадумается и непременно прочтет про себя «Отче наш», да три раза истово перекрестится».
«Он терпеть не мог подавать и принимать от знакомых руку, в особенности левую, через порог, не выносил ни числа тринадцати за столом, ни просыпанной невзначай на стол соли, ни подачи ему за столом ножа».
«Почешется у него правый глаз — ожидает он в течение суток неприятностей».
Но помимо житейских примет в жизни Пушкина встречались и пугающие предзнаменования.
Обряд венчания с прекрасной Натали сопровождался плохими приметами. Упали крест и Евангелие, когда по традиции обряда молодые обходили вокруг аналоя.
Обручальное кольцо Пушкина упало на ковер, а свеча в руке поэта потухла. Эти обстоятельства встревожили Пушкина, он произнес: «Tous les mauvais augures!» («Плохие предзнаменования!», франц.).
Мистическое предсказание однажды промелькнуло в зеркале, в котором Пушкин увидел Натали с её вторым мужем офицером Ланским. Дочь Натальи Пушкиной и Петра Ланского записала рассказ матери:
«Мать сидела за работою; он (Пушкин) провел весь день в непривычном ему вялом настроении. Смутная тоска обуяла его; перо не слушалось, в гости не тянуло и, изредка перекидываясь с нею словом, он бродил по комнате из угла в угол. Вдруг шаги умолкли и, машинально приподняв голову, она увидела его стоявшим перед большим зеркалом и с напряженным вниманием что-то разглядывающим в него.
— Наташа! — позвал он странным сдавленным голосом. — Что это значит? Я ясно вижу тебя и рядом, — так близко! — стоит мужчина, военный… Но не он, не он! Этого я не знаю, никогда не встречал. Средних лет, генерал, темноволосый, черты неправильны, но недурен, стройный, в свитской форме. С какой любовью он на тебя глядит! Да кто же это может быть? Наташа, погляди!
Она, поспешно вскочив, подбежала к зеркалу, на гладкой поверхности которого увидела лишь слабое отражение горевших ламп, а Пушкин долго стоял неподвижно, проводя рукою по побледневшему лбу…
Лишь восемь лет спустя, когда отец (Петр Ланской) предстал пред ней с той беззаветной любовью, которая и у могилы не угасла, и она услышала его предложение, картина прошлого воскресла перед ней с неотразимой ясностью».
Друг Павел Нащокин заказал для Пушкина талисман — перстень с бирюзой (камень-оберег от насильственной смерти). По свидетельству секунданта Константина Данзаса, поэт забыл взять талисман с собой на роковую дуэль.
Перед смертью Пушкин подарил перстень Данзасу со словами «Это от нашего общего друга Нащокина». Данзас никогда не расставался с талисманом, но однажды потерял его. Расплачиваясь с извозчиком, он снял перчатку и уронил перстень в сугроб.
Помню, нас в школе учили, как Пушкин «сочувствовал декабристам и желал выйти на Сенатскую площадь», но суеверия (заяц перебежал дорогу) помешали ему. Однако по воспоминаниям современников — Пушкин хоть и «сочувствовал», но на Сенатскую площадь не собирался, и даже не знал о восстании.
Заяц перебежал поэту дорогу, когда он решил выехать в Петербург уже после неудавшегося заговора. Заяц перебежал поэту дорогу трижды, что заставило его задуматься.
«Вот однажды, под вечер, зимой — сидели мы все в зале, чуть ли не за чаем. Пушкин стоял у этой самой печки. Вдруг матушке докладывают, что приехал Арсений. У нас был, изволите видеть, человек Арсений — повар. Обыкновенно, каждую зиму посылали мы его с яблоками в Петербург; там эти яблоки и разную деревенскую провизию Арсений продавал и на вырученные деньги покупал сахар, чай, вино
На этот раз он явился назад совершенно неожиданно: яблоки продал и деньги привез, ничего на них не купив. Оказалось, что он в переполохе, приехал даже на почтовых. Что за оказия! Стали расспрашивать — Арсений рассказал, что в Петербурге бунт, что он страшно перепугался, всюду разъезды и караулы, насилу выбрался за заставу, нанял почтовых и поспешил в деревню.
Пушкин, услыша рассказ Арсения, страшно побледнел. В этот вечер он был очень скучен, говорил кое-что о существовании тайного общества, но что именно — не помню.
На другой день — слышим, Пушкин быстро собрался в дорогу и поехал; но, доехав до погоста Врева, вернулся назад. Гораздо позднее мы узнали, что он отправился было в Петербург, но на пути заяц три раза перебегал ему дорогу, а при самом выезде из Михайловского Пушкину попалось навстречу духовное лицо. И кучер, и сам барин сочли это дурным предзнаменованием, Пушкин отложил свою поездку в Петербург, а между тем подоспело известие о начавшихся в столице арестах, что окончательно отбило в нем желание ехать туда».
(Из рассказов о Пушкине, записанных М. И. Семевским).
Похожий пересказ событий жизни поэта встречается в воспоминаниях В. Даля.
«Всем близким к нему известно странное происшествие, которое спасло его от неминуемой большой беды. Пушкин жил в 1825 году в псковской деревне, и ему запрещено было из нее выезжать.
Вдруг доходят до него темные и несвязные слухи о кончине императора, потом об отречении от престола цесаревича; подобные события проникают молнией сердца каждого, и мудрено ли, что в смятении и волнении чувств участие и любопытство деревенского жителя неподалеку от столицы возросло до неодолимой степени?
Пушкин хотел узнать положительно, сколько правды в носящихся разнородных слухах, что делается у нас и что будет; он вдруг решился выехать тайно из деревни, рассчитав время так, чтобы прибыть в Петербург поздно вечером и потом через сутки же возвратиться.
Поехали; на самых выездах была уже не помню какая-то дурная примета, замеченная дядькою (прим. «дядька» — так называли слугу), который исполнял приказания барина своего на этот раз очень неохотно.
Отъехав немного от села, Пушкин стал уже раскаиваться в предприятии этом, но ему совестно было от него отказаться, казалось малодушным. Вдруг дядька указывает с отчаянным возгласом на зайца, который перебежал впереди коляски дорогу; Пушкин с большим удовольствием уступил убедительным просьбам дядьки, сказав, что, кроме того, позабыл что-то нужное дома, и воротился. На другой день никто уже не говорил о поездке в Питер, и все осталось по-старому …»
В 19 веке от сглаза часто отращивали ногти на мизинцах. Этой традиции следовал и Пушкин. Однажды между княгиней Долгоруковой и царем Николаем I произошел разговор о ногтях от сглаза и Пушкине.
— Я прошу вас, княгиня, обрежьте свои ногти, но не поступите так, как ваш муж с бородой. Он слишком над ней постарался. Есть некто, — прибавил Государь, — у кого на мизинце руки ноготь длины почти с вершок. Он связывает с ногтем удачу, он смотрит на него, как на своего хранителя, свой талисман. Угадайте, кто это?
— Но как угадать, государь? Может быть, я не знакома с этой персоной.
— О! Вы знаете и его внешность, и имя, угадайте!
— Я, право, его не знаю… Не Пушкин ли, Ваше Величество?
— …Пушкин какой Пушкин?
— Александр Пушкин… поэт.
— Пушкин!.. да не только на его руки, да я и на мерзкую его рожу не захочу посмотреть!..
Понять царя можно. За некоторые стишки при Сталине (навязчивой мечте всех «диванных революционеров») автора давно бы «расстрэляли», а семью сослали на Колыму.
Но несмотря на непонимание некоторых «шуток гения», Николай I после гибели Пушкина взял на себя расходы по содержанию семьи поэта.
По воспоминаниям Веры Нащокиной (жены Павла Нащокина, друга Пушкина), однажды в гостях за ужином Пушкин пролил масло на скатерть. Опасаясь плохой приметы, поэт послал за каретой только после 12 часов ночи. По поверью примета утрачивает силу на следующий день после происшествия.
«Последний ужин у нас действительно оказался прощальным…» — печально вспоминала Нащокина.
Перед дуэлью Пушкин не составлял завещания — плохая примета, можно накликать смерть…
Я об одном и том же долго думать не хочу и не умею.
Я или сразу скажу: Не люблю, уходи!"
Или сама, что б не ушёл, закрою двери.
Залезть в дерьмо усилий не нужно, это сделать помогут другие…
Неизвестная патология в мозгах порой превращает мысли в кашу, без соли и масла.))
Моя попытка удалиться с жм вызвала бурю негодования у сайта, и с превеликой радостью он отказал мне в этом удовольствии., пришлось остаться.))
…В борьбе с воровством, все средства хороши… пока их ещё не разворовали…
(ЮрийВУ)
Зеркало отражает облик человека — оно не способно показать его душу.
Жизнь в России могла бы наладиться. Если бы в ней не было столько телезрителей!
Чистая совесть не пачкает себя в грязных интрижках.
Одиночество ответственность не делит.
Напоминания — одна из форм внимания.