Не важно что ты делаешь и что говоришь
Не сомневайся, люди почувствуют основу
Твоей души.
— Каждый думает, что он всегда прав, и только редко,
— Когда мы видим человека сомневающегося и
— Который может изменить свое мнение
Друг может быть один
— и тот способен предать
Уныние
— дело рук злобы
Самое милое — это целовать твою спину, гладить тебя, дышать запахом твоей бархатной кожи, шептать, что ты моя, слышать в ответ «твоя» и видеть, как ты нежно улыбаешься. Кто-то говорит, что со временем нежность куда-то уходит, но твоя нарастает как снежный ком, и часто накрывает нас обоих с головой. Всё, что я люблю в тебе я ни разу не встречал сразу в одной женщине: покорность, восхищение и уважение к мужчине, женственность, чувство юмора и понимающие всё чувствующие добрые глаза. Твоё спокойствие днём абсолютно противоположно твоему безумию ночью, и от этой сладостной перемены тебя я кажется давно сошёл с ума. Моя любовь к тебе — это наивысшее чистейшее чувство свободы и благодарности, которое не мешает жить, а лишь держит тебя за руку в любую нужную минуту. Твоя любовь ко мне — это ещё один жизненно важный орган моего тела, жизнь без которого уже нельзя будет назвать нормальной. В этом странном мире, который создает проблемы из ниоткуда, иметь возможность просто прийти и лечь к тебе на колени — БЕСЦЕННО. Не знаю даже, почему люди не ценят этого богатства.
— Попробую тебе объяснить, почему меня так раздражила эта пьеса… это непросто… Она лживая и слащавая. Никакой «тум-балалайки» больше нигде в мире нет. Это пошлый лубок. Есть растворившееся в мире еврейство, внесшее в мир современную мораль, опирающуюся на известные «десять заповедей», есть интеллектуальный очень напряженный образец существования в двухтысячелетнем гонении из страны в страну, и чудом сохранившийся маленький народ, который хочет оставаться еврейским и жить на своей земле — и имеет на это право, как и все прочие народы. И есть мощная сила, которая и по сей день жаждет этот народ уничтожить. Я ничего против Шолом-Алейхема не имею, но оставим в музее «Анатэвку», не о ней сегодня идет речь. Тем более что ее уже нет и больше никогда не будет… И все это я хотела тебе сказать, прежде чем ты начнешь заниматься этой постановкой. И я бы не стала тебе ничего этого говорить, если бы не верила в то, что театр и сегодня умеет говорить такие вещи, которые иным способом вообще не могут быть высказаны…
Макетов она сделала три, вложила один в один. Различались они только цветом занавесей. На четырнадцати шестах висели три слоя ткани, в середине каждого полотнища небольшой вертикальный разрез, совершенно незаметный на висящей тряпке. Первый слой — густо-красный, праздничный и тревожный. В конце сцены «субботней молитвы» Тевье стягивает с шеста занавеску, надевает ее на себя как плащ, просунув голову в разрез, и все остальные тоже надевают на себя эти красные импровизированные плащи, и они поют субботнюю молитву, про которую Нора уже знает, что никакая эта не субботняя молитва, а расхожая музыка, талантливо собранная из синагогальных песнопений и местечкового фольклора. Тут Нора вынула внутренний каркас: на шестах висел следующий слой занавесей, коричнево-охристых, и когда отыграется следующая сцена — со сватовством и свадьбой, плавно перетекающей в погром, — будут сдернуты и эти занавеси, и они преобразуются в дорожные плащи, и снова на авансцене толпа потрясенных евреев пропоет положенные горестные мелодии, а под слоем коричневым откроется последний, темно-синий… Нора вынимала среднюю часть макета, и оставалась последняя… Здесь играется финал: урядник сообщит евреям, что всех их выселяют из Анатевки, с колосников спускается лестница — и думайте про нее что хотите, в меру своей осведомленности. Можете считать, что это «Лествица Иаковлева» — евреи сдергивают с шестов последний слой занавесей, и набрасывают на себя эти небесные ночные плащи, и поднимаются по лестнице вверх, и исчезают там, на колосниках, а на темной сцене, в черном кабинете, остаются одни только шесты и ни одного человека — пустой мир, из которого ушел народ… А то, что при этом, уходя в небеса, они будут петь свои дурацкие куплеты — А не забыла ли ты сковородку? А половичок? А где кастрюлька, уздечка, подсвечник? — так это даже хорошо! Потому что контраст между маленькой, ничтожной жизнью со сватовством, замужеством, пятничной суетой, болезнью коровы, копеечными обманами, грошовыми хитростями, и великой драмой жизни человека, концом человеческого существования на земле и полным провалом неудачного замысла Господа Бога будет только ярче. И пусть туда, в небесную тьму, уйдут не только эти бедные фольклорные звуки, пусть… Шестая, Седьмая, Восьмая… и Семнадцатая, и Тридцать вторая, и обрывки Хорошо Темперированного Клавира, величайшего музыкального текста на все времена… В конце концов, все эти безумные и злые игры неразумных человеков и привели к генеральной репетиции конца человеческого мира, к Холокосту…
— Хорошо, Нора! Очень хорошо. Делаем! Я только не понял, что это за лестница Иакова, о которой ты говорила?
Нора взглянула на Берга с удивлением:
— Как что? Сон патриарха Иакова возле Вефиля. Ему приснилась лестница, по ней ангелы снуют вверх-вниз, а с самого верха лестницы Господь Бог ему говорит что-то типа — вот ты здесь лежишь, а я тебе объявляю, что земля, на которой ты дрыхнешь, тебе подарена, я благословляю тебя и все потомство твое, а в тебе и все прочие племена.
— Замечательный сон. Я почему-то его не запомнил.
— Я бы тоже проскочила, Туся пальцем ткнула. Не переживай, Ефим. Главное для нас — что Господь Бог всех благословил через евреев, всех поголовно. И если евреев из этого мира выгонят, неизвестно, сохранится ли благословение… — засмеялась Нора.
Мы начинаем ценить лишь тогда, когда теряем. Мы понимаем, что не будет как прежде. Вместо доброго утра — наступает мрак. Мы чувствуем с каждой секундой боль из-за потери близкого, родного человека. Мы понимаем, не будет тёплых объятий и того легкого общения, после которого как бабочка порхали. Больше не будут ради вас совершаться поступки, а на месте сердца постепенно образуется пустота. Да, мы странные люди, через потери понимаем силу любви. Мы начинаем понимать и ценить лишь тогда, когда теряем. Мы чувствуем, как с корнями из сердца вырван самый важный человек. Именно в такие сложные моменты — приходит осознание того, что потерял часть себя. Ту часть, которая раньше дополняла. Да, мы странные люди, начинаем ценить лишь тогда, когда теряем.
Рассказ о Джеме, Мухе и Ватрушке.
Старая ватрушка была единственной в кондитерской, кто разговаривал с мухой…
В старости мы все становимся немного терпимей к окружающим…
Она старалась не особо докучать мухе своими советами и нравоучениями, боялась просто ее оттолкнуть от себя, так как муха ей в принципе нравилась и вообще, если не ее звонкое жужжание, считала бы ее красавицей. Мухе нравилась ватрушка, ее солидный пышный вид и лёгкое сопение ее по ночам, когда кондитерская закрывалась и муха могла делать, что угодно …
Мнение остальных, временных жителей кондитерской ни ватрушку, ни муху, абсолютно не интересовало. Они сегодня были, а завтра их уже нет, и чем красивее они были, тем быстрее они исчезали из кондитерской. Их щебетание и косые взгляды муха не замечала.
Она летала по кондитерской, кружась в танце и ела и пила, и снова ела и пила, что хотела и что любила.
А любила она джем, которым поливали французские булочки и булки достали ее своей ревностью и постоянным своим негативом, как будто его было мало, и им его не хватит.
Ты совсем обнаглела, крылатое чудовище, ты высосешь весь наш джем , — кричали они на муху, как базарные бабы на рынке, совершенно забыв о правилах этикета и о том, что они не простые булки, а французские, ну или наполовину.
— Успокойтесь , — отвечала муха , — его здесь видимо — невидимо, просто море или даже несколько морей.
И все они разные, и вишнёвое и персиковое и даже есть шоколадное море, короче море морей , — жужжала муха и нежно пробовала каждое из них, засунув свой хоботок в джем.
Ах, как ей все завидовали.
А муха перелетала от джема к джему и делилась впечатлениями и вкусовыми качествами джема, как бы подтверждая это акробатическими и виртуозными танцами — вкусно, закачаешься !!
Затем она садилась на самую верхнюю полку к ватрушке и они пили чай с сахарной пудрой, муха прыгала по краю чашки с чаем, иногда подскальзываясь и ножки оказывались намоченными в чае… но старая ватрушка делала вид, что не замечает этого и ласково поглядывая на муху, слушала ее грациозно потягивая чай, ведь и она тоже, была когда — то молодой и довольно привлекательной ватрушкой, и ой, какие корки она мочила !!!, смущённо опустила глаза в чай, вспоминая прошлое, ватрушка , — да ., было дело !!! Но старая ватрушка молчала и слушала муху, которая щебетала без умолку и в итоге -объевшись и обпившись, свалилась в сахарную пудру, где и уснула сладко — сладко.
А старая ватрушка задумчиво смотрела на дно чашки с чаем и в тайне мечтая о джеме, если честно, ей всегда нравился джем, и она очень страдала, что в душе у нее творог, да творог самый обыкновенный творог, а ей так хотелось, что бы на месте творога, был джем… и может быть, если она попробует молодого и свежего джема, она вновь станет молодой и свежей ватрушкой и кто знает, что может ещё быть …
Марина Журавлёва.
Женская логика — выдумка мужчин, которые не могут понять простых вещей, понятных каждой женщине!
Неважно, как зовут барышню — важно, как она откликается!
Чтобы лучше понимать друг друга, люди научились говорить, но почти сразу перестали друг друга слышать.
Дойчконцептфильм в 3D формате — это, когда у актеров видно с трех сторон, а 4D — с четырех, а особо впечатлительные зрители плюс ко всему увиденному способны почувствовать партнером не только себя, но и в себе.
Бывает: не получается, не получается, не получается, а потом — раз! И получилось…
И сразу понимаешь — ЗРЯ
Даже ненависть лучше чем безразличие.
Я ласковый … Но ежели достанут …
Я поступлю … Ну, как Омар Хайям …
Я зарифмую … Пару, тройку строчек,
и в них обидчиков пошлю к х@@м …
26 мая 2018 год.