Есть в жизни люди, что всю жизнь ищут,
Профессию, жену, а то и самого себя,
Меняют постоянно место жизни, рыщут
Где можно лучше примоститься, не любя.
Осторожность и нерешительность - это две разные вещи…
-Мы же не враги!
-Поживём -увидим…
Сегодня жалеют людей, только сломанные будильники.
Люди мечтают, влюбляются, порой по желанию даже и женятся, - скупой слезой, а то и улыбкой потомками это оценится.
Сколько на этой земле ползает людей, вопреки своему предназначению летать!
Надень власяницу, сними крепдешин и шёлк - окончилось время библейской листвы и мёда. Надкушено яблоко /будет ли в этом толк?/, сюжет этот вечный уже не завет, а мода. Ты следуешь ей - я пытаюсь понять мотив, иду за тобой, не смотря на печальный опыт /смеётся мой ангел в эдемских садах пустых, а демон возносит молитву под этот хохот/. Но я зажимаю уши, смотрю в глаза - вот падает шёлк и скользит крепдешин на травы… Твой взгляд говорит: «не смотри, не смотри, нельзя», но полон зрачок твой змеиной уже отравы - и я, опрокинув землю, ложусь в траву: кто дважды был изгнан, поверит ли вновь в прощенье? /потеряны строки о тысяче дней в Анжу, но их унесло незаметно уже теченьем/. Так падает в травы созревший упругий плод, впитавший всю влагу корнями своей вселенной. Так падает мальчик, сорвавшись с ветвей, и вот: рукой потирает ушибленное колено. Я падал и раньше, зачем же теперь скрывать, что раны не ноют и мне ни черта не больно? Давно я освоил науку «забыть и спать», вот только наутро мой город пропитан солью. Но дело не в этом /снимай крепдешин и шёлк/, закончилось время библейской листвы и мёда…
Потом я намажу колено йодом, учту урок. И сердце забуду дома… Такая мода.
Правды не было ни в чем, в ногах тоже, и поэтому предложили присесть… лет на пять.
..И да будет известно - там:
Доктора узнают нас в морге
По не в меру большим сердцам.
Зачем ты зовёшь меня, если не хочешь взять
Кровь мою, лимфу, теченье моей вселенной?
Необязательно, барби, уметь стрелять,
Чтобы взорвать сердца, обесточить вены.
Это не пытка - попытка понять тебя,
Может себя и кромешную ночь, не больше…
Падает день, как убитый солдат с коня,
Чай закипает, становятся пальцы тоньше.
Жаль, не ношу колец - я б сейчас легко
Их уронил - закатились бы прямо подпол.
Жаждешь любви, чтобы было как в том кино:
«долго и счастливо», чтоб он любил и штопал
Душу твою, ту, которую я соткал,
/есть ли душа у стреляющих прямо в сердце?/
Даже не снегом, а пудрой покрыт причал
Маленьких девочек, тех, что хотят согреться
На корабле, уходящим в далёкий край,
В тот, где горит окно и дрожат колени,
Если идёт он по лестнице /не читай/,
Тот, кто читает душу твою, как гений
/злой несомненно, у доброго нет резца,
Он высекает свою Галатею просто:
С помощью марша, дежурной фаты, кольца -
Всё остальное не нужно, и не по росту/.
Чай закипает, прости - выключаю свет,
И телефон… И теченье моей вселенной
Медленно сходит в кромешной ночи на нет.
Лишь Галатея течёт и течёт по венам…
В основном мы высказываем друг другу очень причесанные мысли. На самом же деле внутри мыслим гораздо проще, жестче и откровеннее. И вот эти наши жесткие простые мысли - и есть наши настоящие мысли и наше сердце.
Тёмных небес перевёрнут лик /я говорю языком Вийона/ - не обессудь, что он вне закона, вроде охоты на белых лис. Я наиграл бы, как Де ла Рю - нежно, торжественно и беспечно: знаешь, любовь - разговор о вечном /вечность кончается к январю/… Но, мой французский далёк от фраз, тех, что ты любишь читать под вечер… книги, ma chere, это те же свечи - не опали ни ресниц, ни глаз…
Всё ещё бьётся /не слышишь, нет/ сердце горячее Абеляра, нужно ему для любви так мало: писем ответных нежнейший бред. Я же разбойник /bonjour, Вийон/ - всё отбираю, чем ты богата, чтобы звучала моя соната, не пустовал в полнолунье трон. Надо признать, что извечный знак, старый апокриф моей вселенной… то, чем взрезает судьба мне вены /выбросив белый к рассвету флаг/ - лишь притяженья простой закон, лишь неизменное соло страсти…/смелый король неизвестной масти снова поставил свой мир на кон/…снова стихи, и немного слёз /жаль, что твоих… но своих не помню/… здесь умирать от любви законно, странно её не принять всерьёз.
Тёмных небес перевёрнут лик, вечен апокриф моей вселенной… Тает Луна на ладонях Сены, тает на троне последний блик.
«Учитывая, что в темноте все мужчины, как и кошки, серы, ориентироваться стоит не на внешность, а на запах.
- И каким же он должен быть?
- Родным. Любимым. Чтобы после уткнуться носом, обнять и заснуть… а не брезгливо бежать к лохани с водой.»
В сумасшедшем доме все Братья по разуму.