Такой я есть
Не выношу расхожесть слов и дел,
Неточность и неясность меня гложат;
Быть может в жизни много не успел,
Но как коня, нельзя меня стреножить.
Я ненавижу трусов всех мастей,
А так же, челобитье презираю;
Я не хочу прискорбных знать вестей
И, даже, пусть враги не умирают.
Мне сердце рвут женский и детский плачь,
Или слова, пробившиеся сквозь слёзы…
Они, как нерешённая задача
И, как ответ на трудные вопросы.
Я не хочу своих друзей терять
И даже в мыслях их не обижаю.
Я всех люблю! И мне другим не стать!
Я просто измениться не желаю!
Сэм
Какая есть
Не признаю я зависти и лести,
Не трогает фальшивая слеза,
Обидевшись, не думаю о мести,
А собеседнику смотрю в глаза.
Перед начальством я не прогибаюсь,
И денег над собой не знаю власть,
С людьми быть честною всегда пытаюсь,
Не имитирую любовь и страсть.
Не проявляю глупого упорства
И уважаю тех, с кем я дружу.
Терпеть не в силах фальши и притворства,
И правдой, даже горькой, дорожу!
Люблю людей, во всём неравнодушных,
И доброте открытые сердца,
За искренность души и за радушье
Всё отдавать готова до конца!
Бываю и капризна, и ранима,
Но унижения не потерплю,
И благодарна всем, кем я любима,
А если уж люблю, то я ЛЮБЛЮ!
Светлана
Творческие натуры часто похожи на фокусников-иллюзионистов, но большинство из них мастерами не назовешь. Разыгрывая одно и то же представление на шаткой сцене со стандартными декорациями, неутомимые фигляры изо всех сил притворяются чудотворцами. Но чуда не происходит. И даже волшебства нет в этих вымученных пассах, рассчитанных на внешний эффект.
Тогда, выдавая себя за представителей мейнстрима, и даже обзаведясь для весомости более-менее ярким мастером, «вожаком», они сбиваются в стаи. В сообществах, в массовке, бесталанные люди чувствуют себя увереннее, безопаснее. Становятся более плодовитыми. Наглее себя ведут, вытаптывая вокруг себя всё, что выбивается за рамки негласно установленных правил. Иногда эти жулики от искусства даже способны на убийство. Впрочем, редко — на физическое.
Такими активистами во все времена забиты разнокалиберные кружки по интересам, любительские клубы, конкурсные комитеты и творческие союзы. Негласно договорившись о правилах, «великие комбинаторы» насильно подменяют искусство безвкусной имитацией, и с пылом берутся учить, диктовать, контролировать… Обезличивание, обесценивание всего, что находится за пределами их власти и компетенции, становится средством и целью для «ревнителей эстетического стандарта».
Мастерам такая власть, в отличие от воинствующих эпигонов, не нужна… Мастера не конкурируют друг с другом. У каждого из них свой путь, свой мир. Им не бывает тесно под солнцем.
Под авторитарным «прессингом» многие ломаются, начинают верить, что вся эта чертовщина — нагромождение скучных слов, хаотических линий, случайно пришпиленных друг к другу звуков — и есть «истинное» искусство… Результат печален. Агрессивное эпигонство иногда определяет в эстетике целые направления и становится бедствием для культуры. Толстые журналы заумных, но невнятных стихов. Ворохи уродливых картин на престижных художественных выставках. Заунывные концерты рыхлой, аморфной, бессвязной музыки. Одни притворяются, потому что модно, другие плюются, потому что безобразно. Так прививается стойкая нелюбовь к поэзии, живописи, музыке, литературе.
Могучее эхо эпигонствующих «творческих натур» забивает голос мастера, к несчастью, послужившего «эталоном». Мастеру не сладко, ведь он, вольно или невольно, становится «сакральной жертвой» для ритуальной бесовщины, отталкивающей вменяемых почитателей безостановочным тиражированием оригинальных приемов в искаженном, упрощенном до примитива, гротескном, искалеченном виде. Обряд культурного пожирания, как правило, сопровождается громогласными панегириками. И возразить неловко.
Эта эстетическая трагедия стара, как мир. Таланты и поклонники. Кумиры и фанаты. Мастера и эпигоны.
Не так страшен черт, как его «малютки»…
Лечите свои нервы так, чтобы не нервировать чужие.
Дождит.
Дождись, я скоро буду.
Дожить?
Успеем, не спеши.
Дождит.
И дрожь по амплитуде
растет, сбивая дождь с души.
Дождит, дождит.
Дожги былое
и выходи гулять под дождь,
ведь даже он чего-то стоит,
когда ты так кого-то ждешь.
Дождись.
Должник твой задержался,
он тоже в этот дождь попал.
Дожди становятся нам джазом,
звучат, укрыв собой вокзал.
Дождит.
Да жаль, что в этих брызгах
и ты одна, и я один,
лишь шепот туч сквозь наши жизни
поет:
дождит, дождись, дожди…
Правильный выбор профессии гарантирует вам долгую и счастливую жизнь… ну, или хотя бы сытую смерть.
Только влюбишься в человека, он сразу и исчезает.
Состояние — Вавилон,
откровение — как печать,
знаешь, как это тяжело —
столько дней о тебе молчать?
Пусть во мне суета сует
разноцветной толпой пестрит,
башня строилась столько лет,
чтоб сгореть у меня внутри,
в каждый камень вмурован грех —
первородный инстинкт тебя,
вязью выписан на ковре
день, в который он был распят,
день, в который он стал для нас
недоступен — недопустим,
не бери моего вина,
я прошу тебя, отпусти,
я блудницей у ног твоих
отмолю для себя покой,
сделай сердце мне — без любви,
тихим городом над рекой,
пусть не знают мои дома
шума этих хмельных страстей,
состояние — вне ума,
состояние — на кресте,
как стояние — под крестом
с губкой в уксусе на копье…
У меня для тебя престол —
преклоненных моих колен,
у меня для тебя — наклон
слуха, больше, чем у иных.
Состояние — Вавилон,
априори — не спасены,
Апокалипсис — а пока…
нам отпущен какой-то срок,
этот город — под облака —
у твоих засыпает ног,
все богатства его сторон,
все несметные чудеса
я тебе положу в ладонь,
не умея тебе сказать,
не умея тебя спасти,
не желая спастись — тобой,
я согласна на суд идти
твоей пленницей и рабой,
я согласна страдать за все
несвятые твои мечты…
Босиком по твоей росе,
загореться — и не остыть,
полюбить тебя и пропасть,
небо пеплом заволокло…
Расстояние — пара фраз.
Состояние — Вавилон.
.
2009
Странно. Обращаясь к другим — люди не перестают думать о себе.
Все душевнобольные когда-то жили в обществе…
Не всяк удобен, кто тебе подобен.
Все начинается в гримерке.
Ты сидишь у зеркала, разглядываешь свое отражение, и в голову закрадывается порочная мысль, что ты на сцене можешь быть кому-то интересен. Что ты можешь быть кому-то нужным. Своего рода обязательная социальная польза любого искусства — тебе начинает казаться, что именно ты сможешь удовлетворить какие-то потребности зрителя.
После этого ты массируешь твердыми подушечками пальцев дряблые щеки, расправляя собственное лицо до чего-то более-менее пристойного, и выдаешь акт первый. Пока еще незрелый, пока еще по-юношески эгоистичный, в большей степени преследующий жажду рассказать о себе, поделиться собой. Но оказывается, что твоя жизнь — это слепок с сотен других жизней, их вялотекущее подобие, их приевшаяся до тошноты копия.
Зритель смотрит и зевает.
Зрителю скучно.
Возвращаясь в гримерку, ты уже знаешь, каким будет твой следующий ход. Ты берешь грим и начинаешь накладывать его на контрастную, красно-белую кожу. Ты меняешь форму, цвет, вкус, смысл. Ты на собственном лбу, как на твердом фундаменте, строишь из белил анфилады или амфитеатры. Консерватории из румян для удовлетворения духовных ценностей, библиотеки из силикона для жаждущих интеллектуального корма и пенолатексные зверинцы для индустрии развлечений. Акт второй. Выход.
Зритель поднимает бровь.
Зритель лениво перешептывается.
Зритель заинтересован.
Где-то там под слоями грима до твоего мумифицированного лица долетает эхо внимания.
Едва уловимое. Уже распробованное, но кажущееся таким далеким и недостигнутым.
Внимания, которого тебе мало. Которого тебе всегда будет слишком мало.
Гримерка.
Ты смываешь грим.
Ты задумчиво смотришь на свое отражение.
Ты решаешься.
Остается самый последний, самый смелый и самый запрещенный прием.
Твой выход. Занавес поднимается. Свет!
Зритель молчит.
Зритель удивлен.
Зритель встревожен.
Зритель превращается в черное ночное небо, по которому сейчас идет дрожь — преддверие грядущего шторма.
Твой выход! Выжми максимум!
И зритель смотрит,
смотрит,
смотрит,
всматривается в бездну,
во вселенную,
в прошлое и грядущее,
в деревянные подмостки сцены, на которой новый ты — на которой больше никого нет.
Будет новое утро, и будет всё as you wish:
будут улицы, переходы, дома, мосты.
Будет солнце нырять в ладони с нагретых крыш,
чьи-то губы на волю выпустят сизый дым.
Будет небо и море, следы на песке и шторм,
поцелуй на закате и вкус табака во рту,
и венок из ромашек, и приторно-горький ром.
…а потом ты возьмешь и влюбишься в темноту.
Темноте этой будет около двадцати:
джинсы рваные, и вихры, и витой браслет,
ты споткнешься как будто о камешек на пути,
об его до смешного насмешливое ''привет''.
И приличней бы хмыкнуть и просто податься прочь,
(с проходимцами разговаривать не к лицу),
но на донышке глаз его будет плескаться ночь,
что подходит по цвету к гагатовому кольцу.
И холодными пальцами (резкий контраст с жарой),
он легко прикоснется к изгибам твоих ключиц,
и рубашка, пропахшая травами и резедой,
плавно скатится вниз. Лишившись своих границ,
утонув в восхитительно черных его зрачках,
зачарованной змейкой, что заворожил факир,
став послушной и мягкой глиной в его руках,
постепенно лишаясь смелости, воли, сил,
ты забудешь о том, что ночи короткий век,
что с рассветом она рассеется, словно дым.
…и однажды ты просто услышишь глухое ''нет'',
и однажды волна размоет его следы.
В ожидании полночи, светлые дни кляня,
одеваясь лишь в черное, выключив в доме свет,
не желая ни моря, ни солнца, ни янтаря,
будешь в тени любой его находить силуэт.
Ах, прости, что так горько, что в шутках я так жесток,
что играю с сердцами, как клоун из шапито.
И для бога любви, я, наверное, очень плох,
но пока торопись — электричка не ждет в метро.
Хочешь, я расскажу тебе главный его секрет? -
(пусть волнуется море, но ты, как скала, замри),
он хранит своё сердце в коробке из-под конфет
для больных диабетом,
с надписью: ''sugar free''.
Знаменитая трилогия Александра Дюма о мушкетёрах раз и навсегда изменила представление людей о Франции XVII века. Среди исторических личностей, «пострадавших» от Дюма, особое место занимает кардинал Ришелье. Мрачная личность, плетущая интриги, окружённая злобными подручными, имеющая под своим началом целое подразделение головорезов, только и думающих как досадить мушкетёрам. Реальный Ришелье от своего литературного «двойника» отличается весьма серьёзно. При этом настоящая история его жизни не менее интересна, чем вымышленная…
Крестник двух маршалов
Арман Жан дю Плесси, герцог де Ришелье, родился 9 сентября 1585 года в Париже. Его отцом был Франсуа дю Плесси де Ришелье, видный государственный деятель, служивший королям Генриху III и Генриху IV. Если отец Армана принадлежал к высокородным дворянам, то мать его была дочерью адвоката, и такой брак среди высшего сословия не приветствовался.
Положение Франсуа дю Плесси де Ришелье, однако, позволяло ему не обращать внимания на подобные предрассудки — милость короля служила хорошей защитой.
Арман родился слабым и болезненным, и родители всерьёз опасались за его жизнь. Мальчика крестили лишь через полгода после рождения, зато в крёстных у него оказались сразу два маршала Франции — Арман де Гонто-Бирон и Жан д’Омо
В 1590 году отец Армана скоропостижно скончался от лихорадки в возрасте 42 лет. Вдове от мужа досталось лишь доброе имя и куча неоплаченных долгов. У семьи, проживавшей в то время в родовом поместье Ришелье в Пуату, начались финансовые проблемы. Могло быть и хуже, но король Генрих IV оплатил долги своего умершего приближённого.
Сутана вместо шпаги
Спустя несколько лет Армана отправляют учиться в Париж — его принимают в престижный Наваррский колледж, где учились даже будущие короли. Успешно окончив его, юноша, по решению семьи, поступает в военную академию.
Но внезапно всё кардинально меняется. Единственным источником дохода семьи Ришелье является должность епископа Люсона, которая была пожалована королём Генрихом III. После смерти родственника Арман оказался единственным мужчиной в семье, который мог бы стать епископом и обеспечить сохранение финансового дохода.
17-летний Ришелье к столь резкой перемене в судьбе отнёсся философски и принялся за изучение теологии.
17 апреля 1607 года он был возведён в сан епископа Люсонского. Учитывая молодость кандидата, за него перед Папой Римским ходатайствовал лично король Генрих IV. Всё это породило немало сплетен, на которые молодой епископ не обращал внимания.
Получив осенью 1607 года в Сорбонне степень доктора философии по богословию, Ришелье вступил в обязанности епископа. Люсонское епископство было одним из самых бедных во Франции, но при Ришелье всё стремительно стало преображаться. Был восстановлен кафедральный собор Люсона, отреставрирована резиденция епископа, сам Ришелье заслужил уважение паствы.
Депутат Ришелье
Одновременно епископ написал несколько работ по теологии, часть которых была обращена к богословам, а часть — к простым прихожанам. В последних Ришелье пытался доступным языком объяснить народу суть христианского учения.
Первым шагом в политическую жизнь для епископа стало избрание депутатом от духовенства для участия в Генеральных штатах 1614 года. Генеральные штаты являлись высшим сословно-представительским органом Франции с правом совещательного голоса при короле.
Генеральные штаты 1614 года стали последними до начала Великой французской революции, так что Ришелье удалось поучаствовать в уникальном событии.
В том, что Генеральные штаты не будут созываться следующие 175 лет, есть и заслуга Ришелье. Епископ, поучаствовав в заседаниях, пришёл к выводу, что всё сводится к пустой говорильне, не связанной с решением стоящих перед Францией сложных задач.
Ришелье был сторонником сильной королевской власти, полагая, что только она обеспечит Франции экономический рост, укрепление военной мощи и авторитета в мире.
Духовник принцессы Анны
Реальная ситуация была очень далека от той, которая представлялась правильной епископу. Король Людовик XIII был практически отстранён от управления, а власть принадлежала его матери Марии Медичи и её фавориту Кончино Кончини.
Экономика была в кризисе, государственное управление пришло в упадок. Мария Медичи готовила союз с Испанией, залогом которого должны были стать две свадьбы — испанского наследника и французской принцессы Елизаветы, а также Людовика XIII и испанской принцессы Анны.
Данный союз для Франции был невыгоден, ибо ставил страну в зависимость от Испании. Однако повлиять на политику государства епископ Ришелье в ту пору не мог.
Неожиданно для самого себя Ришелье оказался в числе приближённых Марии Медичи. Вдовствующая королева обратила внимание на ораторские способности епископа во время Генеральных штатов и назначила его духовником принцессы, будущей королевы Анны Австрийской.
Никакой любовной страстью к Анне, на которую намекал Дюма, Ришелье на самом деле не воспылал. Во-первых, епископ не питал симпатий к испанке, ибо она была представительницей государства, которое он считал враждебным.
Во-вторых, Ришелье было уже около 30 лет, а Анне — 15, и их жизненные интересы лежали очень далеко друг от друга.
От опалы до милости
Заговоры и перевороты в ту пору во Франции были обычным делом. В 1617 году во главе очередного заговора встал… Людовик XIII. Решивший освободиться от опеки матери, он совершил переворот, в результате которого Кончино Кончини был убит, а Мария Медичи отправлена в ссылку. Вместе с ней сослали и Ришелье, которого молодой король посчитал «человеком матери».
В ссылке Ришелье начал писать новую книгу, на сей раз о государственном управлении. Произведение «Политическое завещание» стало одной из самых известных работ Ришелье.
Окончание опалы, как и её начало, для Ришелье оказалось связано с Марией Медичи. Людовик XIII вызвал епископа в Париж. Король был растерян — ему сообщили, что мать готовит новый мятеж, намереваясь свергнуть сына. Ришелье было поручено отправиться к Марии Медичи и добиться примирения.
Задача казалась невыполнимой, но Ришелье справился. С этого момента он стал одним из самых доверенных лиц Людовика XIII.
В 1622 году Ришелье возведён в сан кардинала. С этого момента он занимает прочное место при дворе.
Людовик XIII, добившийся полноты власти, не мог добиться улучшения положения страны. Ему нужен был надёжный, умный, решительный человек, готовый принять на себя весь груз проблем. Король остановился на Ришелье.
Первый министр запрещает поножовщину
13 августа 1624 года Арман де Ришелье стал первым министром Людовика XIII, то есть фактическим главой правительства Франции.
Главной заботой Ришелье стало укрепление королевской власти, подавление сепаратизма, подчинение французской аристократии, пользовавшейся, с точки зрения кардинала, совершенно чрезмерными привилегиями.
Эдикт 1626 года, запрещавший дуэли, с лёгкой руки Дюма воспринимается как попытка Ришелье лишить благородных людей возможности защитить честь в честном поединке.
Но кардинал считал дуэли самой настоящей уличной поножовщиной, уносящей сотни дворянских жизней, лишающей армию лучших бойцов. Надо ли было положить конец подобному явлению? Безусловно.
Благодаря книге Дюма, осада Ла-Рошели воспринимается как религиозная война против гугенотов. Так же её воспринимали и многие современники. Однако Ришелье смотрел на неё иначе. Он боролся с обособленностью территорий, требуя от них безусловного подчинения королю. Именно поэтому после капитуляции Ла-Рошели многие гугеноты получили прощение и не подверглись гонениям.
Католический кардинал Ришелье, значительно опередив своё время, противопоставлял религиозным противоречиям национальное единство, заявляя, что главное не в том, католик ли человек или гугенот, главное, что он француз.
Торговля, флот и пропаганда
Ришелье, дабы искоренить сепаратизм, добился утверждения эдикта, по которому мятежным аристократам и многим дворянам внутренних территорий Франции предписывалось срыть укрепления своих замков, дабы пресечь в дальнейшем превращение этих замков в оплоты оппозиции.
Кардинал также ввёл систему интендантов — чиновников на местах, присылаемых из центра по воле короля. Интенданты, в отличие от местных чиновников, купивших свои должности, могли в любой момент быть уволенными королём. Это позволило создать эффективную систему управления провинциями.
При Ришелье французский флот вырос с 10 галер на Средиземном море до трёх полноценных эскадр в Атлантике и одной — в Средиземном море. Кардинал активно способствовал развитию торговли, заключив 74 торговых договора с разными странами. Именно при Ришелье началось освоение Французской Канады.
В 1635 году Ришелье основал Французскую академию и назначил пенсию самым выдающимся и талантливым художникам, писателям, архитекторам. При поддержке первого министра Людовика XIII в стране появилось первое периодическое издание «Газет».
Ришелье первым во Франции понял важность государственной пропаганды, сделав «Газет» рупором своей политики. Иногда кардинал публиковал в издании и собственные заметки.
Гвардейцев финансировал сам кардинал
Политическая линия Ришелье не могла не вызвать гнев привыкшей к вольности французской аристократии. По старой традиции, было организовано несколько заговоров и попыток покушений на кардинала.
После одного из них, по настоянию короля, Ришелье обзавёлся личной охраной, которая со временем разрослась до целого полка, который теперь всем известен как «гвардейцы кардинала».
Интересно, что жалование гвардейцам Ришелье платил из собственных средств, благодаря чему его солдаты всегда получали деньги в срок, в отличие от более популярных мушкетёров, страдавших от задержек зарплаты.
Гвардия кардинала участвовала и в военных действиях, где показала себя очень достойно.
За время нахождения кардинала Ришелье на посту первого министра Франция превратилась из страны, которую соседи не воспринимали всерьёз, в государство, решительно вступившее в Тридцатилетнюю войну и смело бросившее вызов габсбургским династиям Испании и Австрии.
Но все реальные дела этого настоящего патриота Франции затмили приключения, придуманные два века спустя Александром Дюма.
Почти 200 лет назад в маленьком бельгийском городке Динане у талантливого музыкального мастера-самоучки Шарля Сакса и его жены Марии родился первый сын Адольф, которому довелось стать «гением этого места». Посмотрите как красив этот маленький бельгийский город, расположенный по обоим берегам живописной реки Маас.
Природа всегда сопротивляется появлению гениев, — с обычными людьми ей проще! Не составила исключения и семья Саксов. Над ней витал злой рок! Из одиннадцати детей семеро погибло в молодом возрасте и только старший Адольф чудом уцелел, пережив падение с 3-го этажа, отравление серной кислотой, выпитой случайно, сильные ожоги от порохового взрыва. Он тонул в реке, давился проглоченной булавкой, был отравлен ядовитыми испарениями, но вопреки всему — выжил и создал музыкальный инструмент, который, по мнению Жоржа Бизе, один только «…может передать нежность и страсть, оттененные сдержанной силой». Этот инструмент заставил оркестр зазвучать по-новому. Сегодня саксофон является едва ли не самым популярным духовым инструментом. Более того, он стал «королем джаза», его тембр стал визитной карточкой джазовой музыки.
Попытки отыскать дома, где жил Адольф Сакс или где были расположены его мастерские, не увенчались успехом. Повидимому, эти дома были разрушены во время Первой мировой войны. Найден на Интернете дом Саксов в Динанте. Там же поставлен ему памятник.
Итак, вернемся к тем временам, когда в Динанте жила семья Саксов. Глава семьи Шарль Сакс был примечательной личностью. Он начал свою деятельность в этом городке с изготовления изящной мебели, преуспел в своем деле, и, будучи талантливым, творческим человеком, стал искать новые пути для самовыражения. Шарль пришел к тому, что начал изготавливать и инкрустировать музыкальные инструменты. Его инструменты пользовались таким спросом, что бельгийский король Уильям Оранский, страстный эстет и меломан, приблизил Шарля ко двору и сделал его главным поставщиком музыкальных инструментов для королевского военного оркестра. Дело расширялось и отец стал приобщать к нему своих сыновей. Четверо сыновей Шарля Сакса продолжили дело своего отца, но особо преуспел в этом старший из сыновей Адольф.
Именно Адольф проявил незаурядные способности и принял в деле совершенствования и создания музыкальных инструментов самое большое участие. Он не только учился у Шарля, но и очень рано начал работать в его мастерских.
Будучи самоучкой, Шарль Сакс больше других понимал, как важно в любом деле иметь профессиональные знания, но в маленьком городке Динанте негде было обучать детей и семья переезжает в Брюссель. Это был поступок со стороны отца — он оставлял хорошо налаженный быт, процветающий бизнес, безбедное существование взамен на полную неопределенность на новом месте. Но, наверно, на то и существуют родители, чтобы жертвовать своим благополучием во благо детей. Шарль Сакс не составил исключения.
Вскоре Адольф поступает в Брюссельскую Консерваторию, которую оканчивает по двум специальностям: дирижирование и кларнет. В это же время в мастерской своего отца он продолжает создавать и совершенствовать музыкальные инструменты, в частности разрабатывает новые способы звукоизвлечения инструмента, на котором профессионально играет. Солисты брюссельского королевского оркестра, куда Сакс пытается поступить на работу в качестве кларнетиста, устраивают ему обструкцию, — «что хорошего можно ожидать от жалкого подмастерья Сакса?». И тогда Сакс вызывает обидчиков на музыкальную дуэль: «Вы играйте на старом кларнете, а я на новом, и пусть нас рассудят слушатели.
Собралась огромная толпа, более 4-х тысяч человек. Триумф Адольфа Сакса оказался настолько убедительным, что он немедленно получил должность солиста оркестра и возможность играть на усовершенсвованном кларнете.
Работая в оркестре Сакс сочинял музыку для своего кларнета, но исполнять эти произведения мог только сам. Исполнение сочиненной Саксом музыки на старых инструментах было связано с определенными трудностями и для других оркестрантов она оказалась слишком сложной. Это вызывало ярость у коллег, которые всю свою жизнь играли по-старинке и не стремились к совершенствованию. Вообще, в неспокойном музыкальном мире всегда царила скрытая недоброжелательность и готовность подставить подножку любому, кто более талантлив и успешен. Бельгийские оркестранты возненавидели Сакса, не хотели работать с ним в одном коллективе, пытались всячески его скомпрометировать и унизить. К сожалению, зависть и нездоровая конкуренция распространена в мире искусств намного больше, чем в других сферах человеческой деятельности. Потому жизнь Сакса превратилась в постоянную дуэль с окружающим миром.
Адольф Сакс стоически сопротивлялся всем трудностям, он был одержим идеей создания универсального оркестрового инструмента. «Нельзя добиться чего-либо в искусстве, если ты не одержим дьяволом», — писал Вольтер. Именно в это время Сакс разрабатывает новый двойной бас-кларнет, паровой орган, приспособление для фортепиано, позволяющее легко перестраивать тональности (секрет этого изобретения он унес с собой навсегда). В общей сложности, Адольф Сакс представил на очередную выставку музыкальных инструментов в Брюсселе девять своих изобретений. Его представили к престижной награде — золотой медали, но жюри посчитало, что Сакс слишком молод для получения столь высокой награды и присудило ему серебрянную медаль. Этой обиды молодой музыкант стерпеть не смог. «Если они считают меня слишком молодым для золотой медали, то я считаю себя слишком старым для позолоченной», — заявил он и покинул Бельгию навсегда. Впереди была нелегкая жизнь эмигранта в Париже, полная грандиозных успехов и провалов, которые сопровождали его до конца жизни.
В Париже на улице Нов-Сэн Жорж 10 Адольф Сакс открыл свою мастерскую. Он был молод и талантлив. Он понимал, что на современном уровне развития музыкальной культуры необходим музыкальный инструмент, который был бы посредником между разными группами духовых и струнных инструментов симфонического оркестра, который мог бы уравнивать соотношение тембров различных оркестровых групп и имел бы свой собственный голос. И он нашел такой инструмент! Название этого инструмента саксофон переводится как «звук, найденный Саксом»
Знаменательным событием в жизни Адольфа Сакса была встреча с Гектором Берлиозом. Это произошло в 1842-м году в Париже. Берлиоз пришел в восторг от нового инструмента. Между музыкантами завязалась дружба. Берлиоз так писал о Саксе: «Это человек проникновенного, цепкого, светлого ума, настойчивый и твердый в любом испытании. Он одновременно математик, акустик, чеканщик, литейщик и токарь. Он умеет и думать и делать — выдумывает и сам выполняет.»
Берлиоз этим привлек внимание европейских музыкантов к работам бельгийского мастера. Он устраивает Саксу прослушивание в Парижской Консерватории, пригласив туда выдающихся музыкантов: Галеви, Обера, Доницетти, Мейербера, Россини. Разумеется, и эта встреча была для Сакса триумфальной. Доницетти предложил Саксу работу саксофониста в возглавляемом им оркестре. Одновременно он получил класс саксофона в Парижской Консерватории, ректором которой в то время был Обер. Казалось бы все складывалось удачно, но судьба не давала Адольфу Саксу расслабиться и почивать на лаврах.
Через 12 лет после приезда в Париж в возрасте 34-х лет Сакс тяжело заболел. Врачи диагностировали у него рак губы и ему предстояла операция. Для музыканта, играющего на духовых инструментах, это означало конец музыкальной карьеры. Не трудно представить себе, каким потрясением явилось это известие для Сакса. И опять высшие силы вмешались в судьбу этого человека.
В медицине известен эффект «плацебо», когда вера больного в то, что данный врач может его вылечить при помощи каких-то процедур и лекарств, приводит к исцелению.
Вспомним слова замечательного доктора Ефрема Исааковича Лихтенштейна, — «…если при посещении врача больному не становится лучше, то это плохой врач .» В Интернете есть несколько ссылок на случаи исцеления больных, разной степени тяжести, с помощью плацебо. Среди врачей, которые заставили своих пациентов выздороветь, упоминаются Генри Бичер, Эдмунд Форстер и др. Как утверждал врач Форстер, излечивший от слепоты Адольфа Гитлера, не каждый пациент поддается исцелению методом психологического воздействия. Но, если больной «исключительный человек, избранник Бога (или Сатаны), то в таком случае возможно чудо.
Именно таким человеком был Адольф Сакс, — гиперэмоциональный, беспокойный, впечатлительный. легко внушаемый, — таким его описывают современники. С помощью чернокожего гомеопата и психолога Адольф Сакс победил смертельную болезнь и продолжил свою творческую жизнь почти на 40 лет. Были ли эти годы для него счастливыми? Трудно сказать, так же трудно, как определить, что есть счастье.
(Случай об использовании метода плацебо при исцелении известной артистки, «всесоюзной Золушки», Янины Жеймо. В конце 1942-го года артистка приехала в Ташкент к мужу режиссеру Иосифу Хейфецу и узнала, что он живет с другой женщиной. Разрыв с мужем стал для нее огромной трагедией и она слегла с тяжелой депрессией. Она стала забывать буквы, не узнавать знакомых, не понимать, где находится и слепнуть. Спас ее врач, выдавший пузырек с микстурой и убедивший в том, что если постепенно выпить все капли, то болезнь отступит. Когда капли были выпиты, Янина почувствовала себя здоровой. Позже врач признался, что лечил артистку обычной водой из крана.)
Все эти годы Адольф Сакс продолжал бороться с конкурентами, не желавшими принять его инструмент. Враги не унимались, продолжались бесконечные судебные тяжбы, на которых оспаривалось авторство Сакса. Его обвиняли в фальсификации и шарлатанстве, поскольку, как было указано в одном из судебных приговоров, «музыкального инструмента под названием саксофон нет, никогда не было и не могло существовать»! А когда Сакс выиграл судебный процесс, доказав свое патентное право на изобретение саксофона, завистники подожгли его мастерскую.
Адольф Сакс был «…яростно гонимым триумфатором, победителем под градом нападок…» У него были искренние, горячие приверженцы, но и количество заклятых врагов оставалось удивительно большим.
На эту многолетнюю, несправедливую борьбу уходили все силы и средства семьи.
Сакс имел пятерых детей, рожденных в гражданском браке с Луизой Майор. Луиза умерла очень рано и воспитание детей целиком легло на плечи отца. Но, несмотря на все трудности, Сакс сражался до последнего. Он умер в возрасте 80-лет в Париже в полной нищете и забвении и похоронен на кладбище Монмартра рядом с шестью членами своей семьи.
И все-таки, Адольф Сакс, этот гонимый новатор и гениальный музыкант, забытый при жизни, — счастливый человек! Потому что его имя живет в его инструменте. Музыку для саксофона писали Жорж Бизе в «Арлезианке» и Морис Равель в «Болеро», Сергей Прокофьев в «Поручике Киже» и Джорж Гершвин в «Американке в Париже», а Сергей Глазунов даже сочинил сольный концерт для этого инструмента. Но полное признание саксофон получил в «век джаза» (Орнетт Колмэн, Стэн Гетц, Сонни Ролинз, Джерри Малиген…) Можно только пожалеть о том, что Саксу так и не суждено было узнать, какое чудо он создал. А мы его помним!
Они там есть.