Мы можем говорить с тобой о Рихтере,
Мы можем рассуждать с тобой о Вагнере, -
Останусь я в ночи в вишнёвом свитере,
Не снимешь ничего, сказав: «А надо ли?».
Монаршими холодными ладонями
Отмеришь двадцать восемь вздохов музыки.
Я буду повторять, что мы - антонимы,
И вглядываться в тьму глазами узкими.
Разбуженные грозные кочевники
Ударят в стену и взмахнут литаврами.
И скажет Моисей, что мы - бездельники,
Что не бредём пустыней… Только надо ли?
Измеренное нотами - отмерено,
Рассыпаны монеты под распятием.
Ты будешь говорить, что нам не велено,
Я буду повторять: «К такой-то матери!».
И Вагнер рассмеётся, и Рахманинов
Над вечным и коротеньким: «А надо ли?».
Мы - яблоки с тобой из сада Лариных,
Которые по осени не падали,
Которые созрели до рапсодии,
До зимней неприкаянной элегии.
И вот уже и падать надо вроде бы В сухую руку Гамлета, Онегина…
Я буду повторять, что мы - антонимы,
И Вагнер будет вторить мне литаврами.
Мне хочется сыграть тебя симфонией…
Не спрашивай меня: «А надо? Надо ли?».
Если бы Шарику сказали, что у него маниакально-депрессивный психоз в циркулярной фазе - он был бы очень рад, ибо, будь это правдой, это являлось бы свидетельством его тонкой психической организации, что весьма сближало бы его с человеком, и к чему он, глупый, так постоянно стремится.
Но стоит сказать это человеку - и он, скорее всего обидится, тем самым, по видимому, пытаясь зачем-то опровергнуть наличие этой самой, так называемой, тонкой психической организации. Из чего можно сделать парадоксальный вывод, что касается сознания - собака хочет стать человеком, а человек стремится быть больше собакой.
Мне представилось звездное, безлунное небо, синеватое мерцание звезд, белый снег устилает землю. Я стою в тишине в центре этой иссиня-белесой темноты и чувствую гармонию вселенной. И вот я хочу сделать шаг навстречу этому бесконечному, умиротворенному пространству, - шагаю и падаю, поскользнувшись на ледяной корке реальности. Искры вспыхивают пред глазами, а открыв их, я уже не вижу и не ощущаю вселенной, лишь маленький, замкнутый мир, живущий в тени нашей собственной ограниченности.
(Бr)
15/02/2015
Я как было стою перед ряженой перед суженой.
Обездвижила взглядом, слезами обезоружила.
«Что ж ты, глупая, к полнолунию напророчила?
Дело к ночи-то.
Ну, смотри, коль хотела, я суженый твой, я ряженый, -
Кровь с лица вытираю ладонью - так что ты скажешь мне?
Не такого ждала? В книгу жизни беду накликала?
Счастье выпало"
А девИца стоит. На пол капают слезы горькие.
Страх ланиты покрыл белой краскою, губы - коркою.
Шелохнуться не может. А в горнице стол осиновый
Пахнет псиною.
«Страшно, радость моя? Оттого-то глаза печальные?
Вот подарок тебе, горемычная, на венчание. -
Я швыряю к туфлям ее, - только что задран стаею -
Тушку заячью. -
Что застыла, Маруся? Скорее садись мне на спину.
Ты увидишь, как листья в ночи заиграют красками.
А ведь в наших краях предо мною любая девица
Степью стелется"
Побледнела луна. Тишина воцарилась в горнице.
Встрепенулась Маруся, взметнулась как птица-горлица.
В отражение в зеркале, вскрикнув, подсвечник кинула
Ночка минула.
Тут сбежались подружки: Маруська, ну как твой суженый?
- Лысый?
Старый?
Горбатый?
Хромой?
Контуженный?"
Лишь печально вздохнув, на осколки взглянула маменька:
«Не поранилась?»
А Маруся глядит, как девчата хохочут весело,
И невольно смеется: «Ох, девоньки, что пригрезилось»
Но сметая осколки, взглянуть в отражение девица
Не осмелится.
Как забрезжил рассвет, успокоилось сердце юное.
Поселились в нем ласковой мамы слова разумные.
Лишь собаки, скуля, по двору волокут, играючи,
Тушку заячью.
Людям подарили небо. Завернули в праздничную обертку облаков, разукрасили птицами и завязали большим бантом солнца - готов подарок, забирай. Люди сели под ним, задрали головы, машут руками, пальцы растопырили, хватают - а в руках ничего не остается. Люди встали под небом, набрали камней и палок, кидают в солнце, сбить пытаются, плюют в облака. А что еще делать с небом, если руками не достать, не пощупать, на вкус не различить? Камни полетели к небу, полетели высоко, но замерзли, заболели и снова вернулись к людям, греться на теплой и мягкой земле. Тогда люди приставили к небу лестницы, поползи наверх, и каждый хочет первым добраться и других локтями расталкивает. А люди, они же как камни, падают в землю тяжело и увесисто. В ней и остаются. Не хватило лестниц, не хватило любви. Устали люди, заскучали. Кому нужно такое бесполезное небо - в кулак не взять, зубами не откусить, в карман не сложить? Надоело людям, опустили головы, сгорбили плечи и пошли, зевая, по-своим людским делам. Так и ходят теперь: сутулые, низкие, смотрят под ноги, ругают весь мир за серость, плюют уже друг в друга, чтобы хоть чем-то себя занять. А небо… Небо осталось. Одним подарком для всех. В праздничной обертке облаков, разукрашенное птицами, завязанное одним ярким бантом солнца.
Насколько вы интересны людям, настолько люди интересны вам.
Не суди и не судимым будешь,
А того кто Богом осужден,
Ещё строже врядли ты осудишь,
Словом, взглядом иль иным судом!
Не суди того, кто некрасивый
Или не по моде кто одет,
Может он в сто крат тебя мудрее
И сумеет дать тебе совет!
Не суди того, кто слаб и болен,
Может духом он сильней тебя,
Ведь на всё дана лишь Божья воля,
Каждому из нас лишь БОГ СУДЬЯ!
2009 г.
__________
Copyright: Оксана Кряквина,
2014
Свидетельство о публикации
114 110 704 611
Привычно -
руку на живот -
закрыть пробоину ладонью.
Фрегат мой медленно, но тонет
в кипящей бездне чёрных вод.
А тот,
кто в спину мне стрелял
стоит приколот на причале.
Я удаляюсь.
…Он мельчает.
И точкой виден между скал.
Судьба -
не с грешною землёй,
а с Морем истинно сбываться.
Ведь флаг «Летучего Голландца»
незримо реет надо мной -
как шанс
легко войти в азарт,
прорваться, выдюжить, не сдохнуть.
Прощальный залп -
и бьются стёкла,
и нерв натянут, как канат.
По ветру нос,
по стрелке киль…
Оскалит пасть Весёлый Роджерс
и скорчит радостную рожу,
глумясь над кучкой простофиль.
Земле оставит позывной:
- Аля-улю!
Салют засранцы!
Ну что, прошляпили «Голландца»?
На курс ложимся:
…за Веснооо-ой!!!
К цветущим, диким островам,
к штормам… к ветрам… к далёким странам.
Как в песне «едем за туманом…»
А прочим бодрое:
…"Фиг вам!"
Вверяя жизнь свою Мечте,
мне не сойти уже на берег -
ни в семь, ни в восемь, и ни в девять
на вашей скучной широте.
Я обрету свою Звезду,
в фарватер выведя корабль.
- Вперёд!
И радостным «Кар-ррр-рамба!!!»
с плеча мне вторит какаду.
Понимать людей, значить понимать себя
Великая и всемогущая Америка, раздутая как мыльный пузырь и несущая в живые, мирные горда ад: смерти и разруху.
Как правило, таланты человека часто уравновешены чертами характера, сводящими их на «нет». Так, ораторское искусство часто граничит со стеснительностью, а способность к наукам ограничивается ленью. Поэтому не стоит вкладывать столько усилий в развитие своих талантов, избавьтесь от того, что их ограничивает - и таланты расцветут сами.
Люди, как птицы! Клетки им не нравятся.(Кукольник)
Повелитель Бесконечности, в твоём Кубке просторы такой тесноты,
Что если бы вся мощь твоего голоса вырвалась наружу,
То мир оглянулся бы в небеса и пал.
Твой подданный - белый лист,
Белый лист что, ждет твоей Крови,
Той, что разбиваясь на пике Красоты, взрывается словами…
Черное и Белое смешаны навсегда…
Черное, Белое и красное - навсегда в объятьях.
В твою кровь подмешаны чернила, в твои чернила- вино.
Вино, что играет с равновесием:
Пропасть, Пустота, Величие воздуха,
Ритм дыхания… и снова… и снова
Цвет обретает глубину, подводя тебя к обрывам мира,
На остриё букв разливая тебя…
Напиток в Чаше густеет… играет…тускнеет…
И ты обращаешь вино в Слова… Пыль…Роскошь…
Воздух… Воду…Огонь… Дыхание …
Во имя всего святого чего нет на земле!
Пришедшие ощутить вечность рождаются из ночи
И ты отдашь эти строки
Той, у чьих ног предстоит тебе лечь.
Той, которая никогда не будет произнесена,
Потому, что она - Повелительница Бесконечности.
И ты никогда не выпишешь ее, не познаешь до конца,
Каждая строка твоя станет маленькой по сравнению с ее присутствием
Потому, что ОНА Бесконечна…
Она, носящая самое простое имя…
Она, Лилит твоей страсти, Ева твоей нежности…
Она - чернила белого цвета на живой бумаге алых оттенков …
Она вышита красным по отпущенному тебе времени…
Всё что есть у тебя - лишь ее время, отпущенное тебе,
В мире где все ложь, где все одолжено.
Коронуя ее губами, коронуя ее руками,
Ты будешь вкладывать весть в ее раскрывающиеся навстречу уста,
Ты будешь просить прощения у бедер, что остались пусты,
Ты будешь пить ее, жадно сливаясь с ней в бесконечности.
Любить ее ветрами и веками, зная,
Что у вашей встречи нет первого раза, как и нет последнего.
Ты - Напиток в Кубке Повелительницы Бесконечности,
Той, что слагает из тебя эти Песни и Сады.
Поезда и вокзалы, леса и травы, не любовь - обжигающий дерзкий дождь. Это были те времена и нравы, от которых сразу бросает в дрожь. Ни укрытий не было, ни спасенья - отдавались каждому дню сполна. Скоро грянет Прощеное воскресенье, рассказать, кому я теперь жена? Столько кадров сменилось в оконной раме - не привыкнуть к цвету, не вспомнить вид. У меня здесь, знаешь, игра без правил, на войне не думают о любви. Пережить атаку, оставить крестик, встать на новой чертовой высоте и ночами слушать чужие песни, находя в них тысячи общих тем. Все, что было - длится неистребимо, бесконечным ожогом горит в груди.
Потому что нельзя убивать любимых. Можно только, зажмурившись, уходить.
Два мгновения в алом…
«Полукружия ветреных слов на восходе стиха»;
Обнимите меня вашей тонко подмеченной прозой…
Я Вас где-то смотрел,
Я читал Вас у гения сна,
Рисовал Вас чернилами
В тетрадях вселенских склерозов.
Мой изысканный труп
Был живее живых.
Обнаженностью сердца писал,
Выпуская из чакр многорукого Шиву.
И, как приступ бессмертья, бежала строка,
Фейерверками дней, украшая скупую равнину.
У меня из груди прорастал красный мак,
Алым пульсом цвели лепестки откровенья…
Купидон моих строк был отчаянно пьян,
Раздевая строку скальпелем вдохновенья.
Ссыпьте в тлен ваши маски,
Раздеваясь пред нагостью чувств,
Где картечью строфы
Безразмерно и безоглядно
В ваш бокал выливаю
Алых чернил черный блюз,
И сверкающей пулей бокал разбиваю.