Ты меня водишь расстреливать каждый день. Смотришь в прицел и решаешь: опять не время. Я же весь в белом - о, как хороша мишень: молод, красив и любим капитально всеми. Ты говоришь: если б завтра была война - я б берегла его, прятала в тёмный погреб - он не похож, к сожалению, на тебя - но мне легко с ним под песенку глупой Сольвейг. Всё бы сложилось, когда бы не ты, не ты - что тебе нужно в этом июльском поле? Взводишь курок - я стою не примяв травы, травы в июле вовсе не знают боли. Я сюда шёл не столетье, не год, не два - целую вечность затем, чтоб упасть в лаванду… В мареве синем всю ночь обнимать тебя и танцевать на просёлочной сарабанду. Плакать, смеяться, и верить, что я любим - без сожалений, сравнений, без пуль и ружей… Можешь смеяться - я в поле стою один. Мне ничего, ничего от тебя не нужно. Тем и хорош этот древний земной июль - падаешь в землю - встаёшь из неё подросшим. Где-то за правым извечный летит патруль или конвой, что меня арестует позже.
Ты меня водишь расстреливать каждый день в маленький тир твоего дорогого сердца. Падает в травы моя золотая тень, Сольвейг поёт и соната уходит в скерцо.
А в реке твоей отражаются облака, вместо слёз в глазах - небесное молоко. Почему наша пауза так отчаянно глубока, почему меня уносит так далеко? Я бы рядом была - так долго, как разрешишь, приезжала в твой город тысячами дорог. Но сейчас я сижу и не знаю твоей души, и печаль по тебе невесомая, как перо. Как мы пили с тобой игристую плазму дней, как мы спали с тобой на картах морей и рек. Тихий Дон молчит, и лежат облака на дне. Наши песни остывают в календаре. Я любила тебя любовью, больной, как Бог, изнывающий от нежности по ночам. Невозможная женщина, дай мне хотя бы боль.
И мне будет, о чем молчать.
Я не могу не верить в Бога,
Ведь он мне дарит чудеса…
Когда в холмах моя дорога,
Когда в слезах мои глаза,
Когда от боли задыхаюсь,
Когда опять встаю с колен,
На плечи Бога опираюсь…
Он ничего не ждёт взамен…
Когда грешу и каюсь тоже,
Когда счастливая до слёз,
Ему шепчу: «Спасибо, Боже,
Что на руках над бездной нёс!»
Когда кричала: «Жить не буду!»
И закрывалась на замок,
Он, то дарил святое чудо,
То вновь преподавал урок…
И даже если отрекалась
От безнадёги, от всего,
За это небо не ругалось,
А присылало моего
Смешного ангела земного,
Чтоб он мне слёзы вытирал…
Моя любовь - как это много…
А Бог - он каждому давал
Волшебный дар ещё с рожденья -
Уменье просто так любить!
За всё и вопреки сомненьям,
Отдав любовь, счастливым быть…
Хоть на душе сейчас тревога,
Пройдёт плохая полоса…
Я не могу не верить в Бога,
Он всем нам дарит чудеса…
Ирина Самарина-Лабиринт, 2015
Интересное сейчас время. Раньше для того чтобы определить пол человека смотрел на грудь, теперь и это не показатель.
Говорят: «Бог есть в каждом». Если так, то Бог грешен, ибо он частичка человека, а безгрешных людей нет. Значит ли это, что тот самый «Идеал» такой же, как и все.
А придуманные религией ограничения, грехи и «кара» - на самом деле придуманы для ограничения свободы этого самого «Бога» внутри человека. Выходит, что религия пытается поставить себя выше созданного ею же «Идеала». Лицемеры.
Склочный характер за монитором не спрячешь…
Ни одна в этом баре не тянет украсть твой нимб,
Ни один в этом баре не тянет сменить меня.
Так какого ж ты чёрта так далеко сидишь
В заведении дымном с вывеской злой: «Земля»?
Не сбежать и не выйти прежде, чем бросит счёт
Этот сумрачный бармен с крыльями цвета «блюз».
Ничего я не вижу - только твой алый рот.
Ничего ты не хочешь, если мой столик пуст.
Вот сидит за роялем выбритый гладко бог,
И по клавишам чёрным белой стучит рукой.
И никто, кроме бога, в баре не знает нот,
Но вот тот - подпевает, этот - дрожит струной.
Я смотрю на тебя и мне точно плевать на всех -
Я здесь только затем, чтоб однажды уйти к утру…
Оплатить этот счёт, взять со стула твой лисий мех,
Подпалить заведенье, выкрасть тебя одну.
Держать привычно удар… дистанцию…
…на шаг от прозы / ни метром ближе /
Не лезь под рёбра, не лапай частное, смакуя триллер «Публично выжить…»
Давно ни холодно, ни щекотно
… от сальной «благости» грязных пальцев,
от фальши гаденькой подноготной чужих сомнительных мотиваций.
Удел святейшего фарисейства:
…распять кого-нибудь «с тёплым чувством».
Несут сороки благие вести, дрочат над плахами трясогузки.
…
И ты взываешь к июльским ливням, с усмешкой действуя им на нервы.
Бежишь по полю - босой, счастливый,
… с души смывая чужую скверну.
А после греешься у камина в ладонях северной, летней ночи.
То выпь заплачет, то ухнет филин, то леший где-нибудь захохочет.
На стенах в горнице пляшут тени,
…но мрак отшельницу не пугает.
В горячих отблесках злая ведьма на волчьей шкуре лежит нагая.
А пёс ей преданно лижет ступни,
…дрожит, уткнувшись тепло в колени.
Пора толочь, но не воду в ступе, пора варить, но не суп, а зелье.
И в пальцах мять белену, крапиву, мешая в чарочке горечь с хмелем.
Коль быть проклятием - то полынным,
… коль наваждением - то смертельным.
…
Уж полночь месяцу точит коготь, мохнатой лапой в окно скребётся.
Кому-то тьма - чернота да копоть, кому-то звёзды на дне колодца.
Но, чу!
За окнами странный гомон…
Кобель рванул бесновато к двери.
Ведь дом мой сказочный заколдован - его обходят не только звери.
Кого ж несёт внеурочно, праздно смущать покой и крыльцо тревожить?
Смотрю, за шторой толпа паяцев - шутов в сутанах с пропитой рожей.
Стучат и крестятся дружной кодлой,
…а с губ глумливо летят проклятья.
Пожму плечами и выйду голой в надежде как-нибудь подыграть им.
Сквозь гвалт юродивых и блаженных, шутов с весёлыми бубенцами
мне слышно явственно: «Бейте ведьму! -
…пришли, придурки, пугать кострами…
…
Мой пёс, волнуясь, рычит в лицо им…
А я смеюсь и смиряю зверя:
…"Уймись…они ведь того не стоят…»
Но толпы ряженых рвутся в двери…
И льют мне в уши елеем святость, икая чувственно в промежутках.
Но святость пахнет прокисшим квасом и несвареньем чужих желудков.
Подам на храм им… на опохмелье,
…спущу с крыльца и захлопну ставни…
Идите с миром… покуда ведьма вас осеняет тремя перстами…
- Я не знаю, как жить все дожди напролет,
ладно, первый заешь, а четвертый проспишь,
но с утра - до метро ненавижу весь мир,
если неба кусок застревает меж крыш.
А потом, добежав, заходить в кабинет,
Улыбаться им всем, растворяясь в углу.
Что-то делать для лиц, не встречавшихся мне,
Вечно слушая дождь, что долбит по стеклу.
Целый день в никуда, ни за что, в водосток,
Чтоб под вечер без смысла упасть на диван.
И простуду достав из промокших сапог,
Утыкаться…
- В плечо?
- Ты смеешься? В экран!
Ну, а там, как всегда, выливается грязь
По гнилым языкам, из распахнутых ртов.
Но уж лучше они, чем молчание стен,
Ну, и чтоб по ночам больше не было снов.
На пяти из семи ставим попросту - крест,
Выходные придут, но на чёрта они?
Я мечтаю сбежать, но не знаю, куда,
Я не знаю, как выжить в осенние дни.
- Я не знаю, как жить в твоем странном мирке,
Что был создан как будто осенним дождем.
Есть миры, что найдешь между книжных страниц,
Есть миры, что приходят по нотам в твой дом.
Из уютных миров - чашка чая в постель,
Пара теплых носков, made by babushka - нам.
Из пушистых миров кто-то выберет плед,
Но вообще отдают предпочтенье котам.
Есть миры, что дает нам улыбка друзей,
Пара шуток, объятий, смешных смс,
Яркий зонт и стаканчик с кофейной бурдой,
А еще редкий лучик, упавший с небес.
Есть миры, что рождаются в капле чернил,
Или мчатся за кистью цветной полосой,
Или движутся в танце - латино, хип-хоп,
Или ловят на фото момент, как лассо.
Может, дело не в том, что болтает экран,
Не в бессмысленных днях и тяжелой борьбе,
Не в простуде, что вечно сидит в сапогах,
Не в осеннем дожде,
не в стенах,
а в тебе?
© Deacon
а за правильным из глаголов,
как обычно, еще - тянись.
приходи ко мне только голым,
без привычной тебе брони.
предрассудки про защищенность -
это, в общем-то, не ко мне.
потому что не быть прощенным
не признавшемуся в вине.
отгораживаться от лишних,
запрещать: «не разрешено».
тем страннее, что вновь не ищет
связи кто-то, совсем родной.
всех чужих отводя рукою,
убедительным «не рискуй»,
изумляться, что вновь такое
тянет их к твоему виску,
а своих - не колышет даже.
ты - привычен и под рукой.
только вряд ли я буду с каждым,
кто не знает меня - такой.
слишком гордой, чтоб навязаться,
остывающей без огня
встречных взглядов, сердец и пальцев,
так хотевших себе - меня.
тот, кто стал ко мне безразличен -
потерял в моем сердце вес.
значит, то, что он сам и вычел,
я возьму там, где это есть.
Ресторан на вокзале под вечер похож на остров - здесь остались лишь те, чей корабль давно ушёл. Я смеюсь по привычке, не веря, что это просто - быть на острове грешных молящимся моряком. Не читаю канцоны, не повторяю имя - моя библия стёрта пьяным гольфстримом в ноль. Она будет прочитана тысячу раз другими - но лишь мной переложена в песню, в морскую соль. И пока я на острове тех, кто не верит в южный, в корабельные снасти, в бога чужих морей - будет голос мой холоден, груб и слегка простужен - это значит опасен для большинства людей. Для сирен, их мужчин, капитанов, бродяг и кошек моя кровь так сладка, что не нужен потом коньяк. Эта чаша конечна… Только кого тревожит, что другой не отыщешь после - пьянеть вот так.
Как хранят облигации, грамоты, тайны, деньги - так храню я бумагу о том, что билет был сдан. Я смеюсь оттого, что гольфстрим запредельно мелкий - но как я хорошо, как глубоко попал. И не пишутся письма, не накрывает штормом - всё банально и жёстко, как опустевший трюм. И на теле твоём только одна полоска безраздельно моя - та, что спрятана под кольцом.
И смеются сирены и умирают боги в этом маленьком зале между семи морей. В корабельном журнале пляшут как черти строки, но их нет откровенней - стало быть нет точней.
Поздно копаться в душе когда совесть пропала…
Среди разных, неповторимых и таких не похожих друг на друга точек зрения, всегда выгоднее смотрится - угол обзора.
В кофейной чашке - остатки ночи, горчат, зевают, дымятся сном. Под дверью день положили «новый», но веет старым, вчерашним днем. Рассвет привычно стареет в полдень, все в том же ритме стучит в груди, лишь те, кто вроде шагали рядом, к закату, молча, спешат уйти.
Теряя близких, мы тешим сердце, что есть другие, получше тех. Мы рвем контакты, не ценим к черту, все то, что раньше дарило смех. Подруга-гордость ночами учит кормить обиды, швырять слова. А по утрам бесконечно нужно умножить чашку свою на два.
Казалось, столько еще свершится: падений, взлетов, хвалебных слов, упорно будут меняться лица, стираться в прошлом под бег часов. Живем, по сути, одной минутой, и ту наклеив к себе в «Фейсбук», и вроде греют запасы «лайков», но тянет греться в объятьях рук.
© Deacon