настоящее чудо - как выдох, коснувшийся век,
как звенящая песня, что тихо поет Борей.
и когда утром августа выпадет белый снег,
ты найдешь свое чудо.
поэтому, будь храбрей.
…я шагаю по небу, в карманах моих зима,
я украл пачку снега у духов Холодных гор.
и ни стража, ни слуги меня не смогли поймать,
пусть я, в общем-то, даже не самый умелый вор.
мои пальцы замерзли, ладони слегка дрожат,
изо рта белым облачком тихо выходит пар.
ты кладешь на тарелку оранжевый мармелад,
километрами ниже.
совсем не держа удар,
позволяешь себе сделать кофе соленым от слез,
и в своем одиночестве требуя тишины,
раздражаясь от музыки, запаха папирос,
чертишь пальцем узоры на коже пустой стены.
это лето не радует. каждый зеленый лист
говорит об упущенном времени. всё не то.
пусть твой лоб не морщинист еще, пусть он бел и чист,
но ты чуешь, как молодость мерзнет, надев пальто.
она смотрит с укором: ну, что ты не весела?
- ведь разбитое сердце ещё отбивает ритм.
только как объяснить, что в сердце твоем дыра?
только как залечить ранение от любви?
помнишь, я говорил о храбрости? - ну, так вот:
поднимайся, моя драгоценная, делай шаг.
не гляди за плечо, непреклонно ступай, как Лот.
знай, великую силу скрывает твоя душа.
отвечай на угрюмость улыбкой, дари цветы,
разноцветные розы вручая самой себе.
строй словами, поступками, маленькие мосты,
смейся так, будто ты последняя на Земле.
ничего, если ты оступилась, попав впросак,
если где-то ошиблась, и стала на миг смешной.
не сдавайся легко, не вскидывай белый флаг.
счастье - вещь рукотворная. сделанная рукой.
моя милая девочка, я так тебя люблю,
самой нежной любовью Хранителя и Отца.
вот он я - ты не видишь? - за правым плечом стою.
я пойду за тобой до последнего, до конца.
и когда-нибудь, теплым августом, летним днём,
я укрою тебя белым снегом, рассыплю лёд.
это будет моим подарком. и ты поймешь.
ты найдешь свое чудо.
и Чудо тебя спасёт.
Рано поутру над белыми стенами столицы разнесся крик:
- Орка поймали! Поймали поганого орка!
Орк и правда был поганым.
Морду его украшали многочисленные синяки, слившиеся в одно мутное фиолетово-желтое пятно.
Волосы были растрепаны и засалены, на подбородке пробивалась трехдневная щетина, одно ухо было окровавлено.
На опухших губах запеклась коричневая корка. Через прорехи изодранной в клочья куртки там и сям проглядывала исцарапанная и грязная кожа. Орк, прихрамывая, плелся по улицам, а вокруг шеи у него была затянута веревка.
Другой конец веревки находился в руках у королевских гвардейцев.
Когда орк открывал пасть, чтобы харкнуть кровью на землю, было видно, что многих зубов у него недостает.
- Цинга.
Объяснил высокий гвардеец другому, показывая на орка.
- Не кормят они своих. Жрут всякую дрянь, вот и выпадают зубы.
Орк на ходу повернул голову и зыркнул налитым кровью глазом.
- Цинга?
Прохрипел он.
- Да это вы же, уроды, прикладом мне заехали, все зубы вышибли!.. Цинга им, понимаешь. Диетологи, сука…
- Топай, топай!
Рявкнул на орка второй гвардеец, низенький.
- Ты хайло-то не открывай. Сейчас вот приведем тебя к королю, он решит, куда тебе еще прикладом заехать.
- И не говори.
Поддержал его высокий.
- Выступает еще, сволочь проклятая.
Орк умолк, опустил грязные лапы, связанные у запястий веревкой, и угрюмо зашагал по улице. Из окон домов высовывались любопытные люди, кто-то крикнул:
- У-у, рожа-то какая!.. Сразу видно, пакостная тварь.
Орк невесело ухмылялся, но не поднимал морду.
Через несколько минут гвардейцы достигли ворот королевского замка.
- Орка поймали!
Радостно заявил высокий гвардеец.
- К королю ведем! На допрос!
- Чего их допрашивать, сволочей.
Проворчал привратник, однако ворота распахнул. - Ну, проходите, что ли… А только, как по мне, так нечего их и таскать-то сюда, только ковры топчут. Вон у него какие сапожищи-то грязные, как у балрога копыта.
Хоть бы бахилы надевали, так ведь нет, идут по чистому, топчут…
Гвардейцы, не обращая внимания на ворчание привратника, поволокли орка в тронный зал.
- Вот, вашблагородь, орка поймали!
Низенький гвардеец пнул орка под колено, и тот, потеряв равновесие, повалился на пол, неловко выставив вперед связанные руки.
- Так, так, так, интересненько!
Король приподнялся на троне.
- А ну-ка, подтащите поближе. Любопытный экземпляр. Где поймали?
Гвардейцы замялись.
- Шпионил, вашблагородь!
- Врут они!
Подал голос орк, поднимаясь на колени.
- Это похищение! Я жаловаться буду!
- Пасть заткни!
Прикрикнул высокий гвардеец.
- Мы, вашблагородь, дозором обходили границы, и вот… Там таких целые банды. Не иначе, как опять вторжение готовят.
- Что ж вы врете-то!
Возмутился орк.
- Границы они обходили! Вы же сами нашу деревню сожгли, гады! Вам деревня-то чем мешала, а?.. Мирная деревня…
Низенький гвардеец широко замахнулся и врезал латной перчаткой в ухо орку.
- Еще ему поддай.
Посоветовал высокий.
- Никак не угомонится.
Орк заслонил лицо руками.
- Ну, полно, полно
Брезгливо произнес король.
- Глупости какие.
Никто ваших деревень не жег, это уж ты наговариваешь.
Сами же, поди, и сожгли, чтобы на нас все свалить…
Ты расскажи лучше, милейший, зачем границу перешел?
Орк заморгал заплывшими глазами.
- Что?.. Я - перешел?.. Да меня вот эти двое сюда притащили.
Я домой шел, в деревню свою, а тут вижу - дома горят.
И гвардейцы ваши вокруг. Ну, я в кустах схоронился, думал, отсижусь, а эти вот заметили, вытащили из кустов, говорят - ты шпион!
Мешок на голову накинули и притащили…
Я же говорю, это похищение!..
Какой я, к чертям, шпион! Это они сами границу пересекли…
- Врет!
Убежденно сказал высокий гвардеец.
- Уж мы ему объясняли, объясняли.
Все руки себе поотбивали об него.
А он все о своем. Не понимает, с-скотина!..
- Можно, вашблагородь?..
Спросил низенький с надеждой.
Король пожал плечами.
- Валяй.
Низенький от души влепил ногой под ребра орку. Тот сжался и заскулил.
- Орки.
Извиняющимся тоном сказал высокий.
- Никакой человечности. Лишь бы врать и пакостить.
- Да никакой я не орк.
Прохрипел орк.
- Я человек, понятно вам?..
Вечно вы, гоблины, все путаете. Какие же вы тупые, боже мой…
Сапог низенького гвардейца снова впечатался ему в бок.
- Я тебе покажу «гоблины»!
Человек, скажет тоже!..
Это мы - люди, а ты - орк!
Развелось вас, погани…
Высокий повернулся к королю.
- Чего с ним делать-то?
Спросил он.
Король поморщился.
- В темницу, чего ж еще. Там умельцы есть, развяжут ему язык.
Низенький гвардеец гоготнул и отвесил орку еще один пинок.
- Пошел!..
Длинной винтовой лестницей они провели орка в подземелья замка.
Пока высокий гвардеец развязывал орку лапы, низенький стоял, уперев копье пленнику между лопаток.
Потом они вдвоем втолкнули орка в камеру. Железная решетка со скрипом захлопнулась за его спиной.
Орк упал на холодный мокрый пол.
- Отдыхай, набирайся сил.
Посоветовал высокий.
- Скоро понадобятся.
С хохотом оба удалились.
Когда отблески факела перестали плясать по стенам подземелья, орк приподнялся на локтях и попытался оглядеться вокруг.
- Жив?
Донесся хрипловатый голос из темного угла.
- Ага.
Кивнул орк.
- Ты кто? Не видно ни рожна…
В углу кто-то пошевелился.
- Да как тебе сказать.
Произнес голос.
- Теперь уже и не знаю.
Никто, наверное.
- Человек?
В углу усмехнулись.
- Само собой.
- Ну и слава богу.
Кивнул орк.
- Я тоже человек. А то гоблины эти твари те еще - с них станется и своего в кутузку…
- Они не гоблины.
- Чего?
Орку удалось наконец приспособиться к полутьме, и теперь он начал смутно различать фигуру сидящего в углу мужчины.
Рубашки на нем не было, а штаны были изодраны до лохмотьев.
Перепачканное грязью лицо было обрамлено длинными спутанными волосами.
Мужчина сидел, прислонившись спиной прямо к каменной стене.
- Я говорю, никакие они не гоблины.
Сказал мужчина.
- Они люди.
- Тьфу ты.
Орк выругался.
- Так и знал. Ты тоже из них, да?..
Все-таки гоблин. Эти уроды там, наверху, тоже думают, что это они люди.
Еще меня орком обзывают, козлы…
Давай, что уж. Скажи чего-нибудь про орков.
Ему удалось усесться на полу камеры так, чтобы ребра почти не болели.
Глаза, привыкая к темноте, выхватывали все больше деталей обстановки.
Железные цепи, свисающие с крюка на стене. Охапка гнилой соломы.
Перевернутая грязная миска на полу.
- Нет.
Покачал головой мужчина.
- И ты не орк. И они не гоблины.
Не бывает вообще никаких гоблинов, и орков не бывает.
Это фольклор.
- Ага, не бывает… А меня сюда кто закинул?
- Люди.
- Люди, как же.
Орк сплюнул кровью на пол.
- Люди живут по-человечески…
А с вами, гадами, разве можно по-хорошему?
Вы же только портить все и умеете.
Убивать вас надо, скотов.
Ничего, ничего.
Вот узнают наши, что я в плену…
Дорого вам моя голова обойдется.
Пленник, сидящий у стены промолчал.
- А тебя-то самого за что сюда?
Спросил орк.
Мужчина вздохнул.
- За фольклор.
Сказал он.
- Вот за это самое.
Пытался донести до людей, что война - это плохо.
Что нельзя людям идти против людей.
- А-а.
Протянул орк.
- Пасть много открывал?
Не дождавшись ответа, он продолжил:
- Ну да, ваши этого не любят. За правду-то у вас и посадить могут.
- Да и у вас могут.
Грустно сказал мужчина.
- Правду нигде слушать не любят.
Не по карману правда в наше время…
Эти вот тебя орком называют.
Ты - их гоблинами.
А ты присмотрись. Ты погляди как следует.
Вы же одинаковые.
Вы же люди.
По разные стороны баррикады только…
Но - люди.
На лестнице послышались шаги.
Свет факела опять запрыгал по влажным стенам.
- Смотри-ка, сидят.
Сказал низенький гвардеец.
- Беседа у них тут.
Ну просто светский, мать его, раут.
Пардоньте, пресветлые господа, что разлучаем вас в разгар диспута…
Он сунул ключ в замок решетки.
- Упырь, на выход.
Рявкнул высокий.
- Живо давай, шевели копытами. Палач заждался.
Мужчина поднялся.
Прихрамывая, пересек камеру и вышел.
Решетка снова лязгнула, закрываясь за ним.
Оставшись в темноте, орк не торопясь, на корточках, добрался до кучки соломы и повалился на нее.
- Упырь, вон оно что.
Сказал он в темноту.
- Ну, понятно все.
Видать, пришла тебе пора схлопотать свой осиновый кол.
На него навалилась усталость.
Схватившись за больной бок, он осторожно пошевелился, устраиваясь поудобнее.
Гнилой запах соломы смешивался с запахами сырости, плесени и испражнений, где-то вдалеке гремели цепи.
Орк закрыл глаза.
- Осиновый кол.
Пробормотал он.
- Всех вас надо, гадов…
Ну, а как с вами по-человечески?..
46 отметок плюс один
Свято верили в бога!
А, сами жгли его подобие на кострах…
Об инквизиторах. И не только…
девушка прыгнула в поезд
и рванула в Москву,
родители не беспокоились:
все будет норм и кул.
столица ее не встречала,
столица еще спала,
позавтракав в сабе чаем,
Она шлет Ему: как дела?
в рубашке и белых шортах,
готовая ко всему,
как в праздничной обертке
себя привезла ему,
а он - музыкант известный,
играет в командах двух,
катается с места на место,
из клуба и снова в клуб.
он пишет ей: можно в восемь,
хотя знаешь что, приходи
чуть позже, не бойся -
вся ночь еще впереди.
она на часы посмотрела:
еще есть двенадцать часов,
решает заняться делом:
пойти растоптать кроссовки.
и, вот, душный клуб, играет
ее знаменитый басист,
шнуры вынимает-втыкает,
выходит играть на бис,
а после в гостиничный номер
ее на вино пригласил,
она пишет маме: в норме,
не буду звонить, нет сил.
друг к другу они прижмутся:
один только стук в груди,
как будто о скалы бьются,
и свет звезд морских впереди.
он утром ее проводит
на поезд обратный домой,
она его встретит вроде
спустя год, наверно - зимой,
он мило ей так улыбнется,
как всем, кто к нему приезжал,
она вспомнит: сердце бьется,
концерт, было супер, вокзал.
но мимо пройдет не скажет
ни слова ему о том
и сделает вид, что даже
он в общем-то ей не знаком.
а вечером прыгнет в поезд -
в столицу на новый год,
родители не беспокоятся:
все будет норм и отл.
на следующий день на кухне
одной из московских квартир
она инстаграмит в духе
«а я завоюю весь мир».
на жизнь обижаться глупо!
забудьте обиды и зло!
вчера - была модной группа,
сегодня - другое музло.
депутаты думы это отдельное государство,
которое строит правительственный забор между простыми людьми и теми, кто живет за их счет…
Никто не анализирует намерения, но все оценивают результат.
Дмитрий Медведев призвал пенсионерку «держаться», так как несмотря на все желание правительства помочь данной категории граждан, в бюджете денег на индексацию нет.
Всегда надейся и никогда не отчаивайся в себе, каким бы неисправимым ты себе ни казался.
У поезда, застыв, задумавшись -
в глазах бездонно и черно, -
стояли девушка и юноша,
не замечая ничего.
Как будто все узлы развязаны
и все, чем жить, уже в конце, -
ручьями светлыми размазаны
слезинки на ее лице.
То вспыхивает, не стесняется,
то вдруг, не вытирая щек,
таким сияньем осеняется,
что это больно, как ожог.
А руки их переплетенные!
Четыре вскинутых руки,
без толмача переведенные
на все земные языки!
И кто-то буркнул: - Ненормальные!-
Но сел, прерывисто дыша.
К ним, как к магнитной аномалии,
тянулась каждая душа.
И было стыдно нам и совестно,
но мы бесстыдно все равно
по-воровски на них из поезда
смотрели в каждое окно.
Глазами жадными несметными
скользили по глазам и ртам.
Ведь если в жизни чем бессмертны мы,
бессмертны тем, что было там.
А поезд тронулся. И буднично -
неужто эта нас зажгла?-
с авоськой, будто бы из булочной,
она из тамбура зашла.
И оказалась очень простенькой.
И некрасива, и робка.
И как-то неумело простыни
брала из рук проводника.
А мы, уже тверды, как стоики,
твердили бодро: - Ну, смешно!
И лихо грохало о столики
отчаянное домино.
Лились борщи, наваром радуя,
гремели миски, как тамтам,
летели версты, пело радио…
Но где-то,
где-то,
где-то там,
вдали, в глубинках, на скрещении
воспоминаний или рельс
всплывало жгучее свечение
и озаряло все окрест.
И двое, раня утро раннее,
перекрывая все гудки,
играли вечное, бескрайнее
в четыре вскинутых руки!
«В тумане угольном, чёрном мареве
услышишь крик мой -
не верь ему.
я буду звать тебя, словно раненый
зовёт Аида, кривясь от мук.
я буду петь тебе мёртвой радугой
про жажду ливня в июльский зной.
но ты не верь мне.
беги
и радуйся,
что ты не стала
ещё
одной…"
I.
Ложится полночь на веки города,
раскрасив тушью ресницы стен.
пространство, крытое лунным пологом,
искрится холодом в темноте.
дома с оттенками алюминия
молчат.
и пахнет гнилой листвой.
а по пустынным проспектным линиям
плетётся бледное существо.
ни человек, ни зверьё, ни птица он,
а очень странный людской подвид:
чтоб жить, он должен питаться лицами,
сердцами, плотью в чужой любви.
когда над городом привидением
ползёт немой полнолунный плот,
он покидает свои владения,
чтобы полакомиться
теплом.
ах, сколько поймано было с бедами
девичьих талий в его капкан…
шепча про чувства губами бледными,
он прижимал их к своим рукам.
и, с пустотой серых глаз кладбищенской,
клыками похоти в темноте
остервенелым,
безумным хищником
впивался в мякоть горячих тел
и ел их внутренность, с чёрным голодом
кормя свой полый душевный рот.
покуда ночь над пустынным городом
не погружалась в рассветный ров.
а после:
сплюнув остатки нежности,
поцеловав разветвленье рук,
он удалялся с глазами снежными,
оставив выпитый спящий труп.
оставив озеро смятой простыни
и тихо тонущий в нем фужер
любви и чувств окрылённо-родственных,
он уходил, забывая жертв.
он уходил,
начиная заново
молчать и ждать полнолунный гонг.
*
Вот здесь бы титры пустить да занавес…
но только повесть-то
о другом.
II.
Ложится полночь на веки города,
раскрасив тушью ресницы стен.
пространство, крытое лунным пологом,
искрится холодом в темноте.
дома с оттенками алюминия
молчат.
и пахнет гнилой листвой.
а по пустынным проспектным линиям
плетётся бледное существо.
плетётся тенью шагами вялыми,
твердя под нос вереницы слов:
«будь проклят день, когда я обнял её,
решив полакомиться теплом.
да будут прокляты те созвездия,
что подтолкнули её ко мне!
…аллеи спали.
немыми песнями
ласкали город сверчки огней.
я шёл в тумане фантомом сгорбленным.
луны бутон оплетал мой путь.
безумный голод зудил под рёбрами -
хотелось съесть хоть кого-нибудь.
и вот у сквера с пустыми гнёздами
я повстречал её стан из роз.
она стояла, смотря на звёзды, и про что-то пела себе под нос.
я подошёл к ней шагами прочными.
сказав «привет», заманил в игру.
потом всё было, как с теми прочими:
улыбки,
жесты,
касанья рук.
прогулки в сером сопящем городе.
и блики слов под холодный смог.
квартира.
взгляды.
я был так голоден.
но я не съел её.
я не смог.
клыки желанья просили мякоти.
но что-то сбило былой азарт.
в груди все таяло нежной слякотью.
хотелось просто смотреть в глаза.
хотелось просто всю жизнь быть вместе и окутать лаской, как мягкий бинт.
да будут прокляты те созвездия,
что научили меня
любить."
…
*
«В тумане угольном, чёрном мареве
услышишь крик мой -
поверь ему.
я буду петь тебе пряной арией
про то, как гвозди в грудине жмут.
я буду ждать тебя в каждом адресе,
как ждут руки в роковых песках.
но ты забудь всё.
беги
и радуйся,
что я не стала тебя
искать…"
«В тумане угольном, чёрном мареве
услышишь крик мой -
не верь ему.
я буду звать тебя, словно раненый
зовёт Аида, кривясь от мук.
я буду петь тебе мёртвой радугой
про жажду ливня в июльский зной.
но ты не верь мне.
беги
и радуйся,
что ты не стала
ещё
одной…"
I.
Ложится полночь на веки города,
раскрасив тушью ресницы стен.
пространство, крытое лунным пологом,
искрится холодом в темноте.
дома с оттенками алюминия
молчат.
и пахнет гнилой листвой.
а по пустынным проспектным линиям
плетётся бледное существо.
ни человек, ни зверьё, ни птица он,
а очень странный людской подвид:
чтоб жить, он должен питаться лицами,
сердцами, плотью в чужой любви.
когда над городом привидением
ползёт немой полнолунный плот,
он покидает свои владения,
чтобы полакомиться
теплом.
ах, сколько поймано было с бедами
девичьих талий в его капкан…
шепча про чувства губами бледными,
он прижимал их к своим рукам.
и, с пустотой серых глаз кладбищенской,
клыками похоти в темноте
остервенелым,
безумным хищником
впивался в мякоть горячих тел
и ел их внутренность, с чёрным голодом
кормя свой полый душевный рот.
покуда ночь над пустынным городом
не погружалась в рассветный ров.
а после:
сплюнув остатки нежности,
поцеловав разветвленье рук,
он удалялся с глазами снежными,
оставив выпитый спящий труп.
оставив озеро смятой простыни
и тихо тонущий в нем фужер
любви и чувств окрылённо-родственных,
он уходил, забывая жертв.
он уходил,
начиная заново
молчать и ждать полнолунный гонг.
*
Вот здесь бы титры пустить да занавес…
но только повесть-то
о другом.
II.
Ложится полночь на веки города,
раскрасив тушью ресницы стен.
пространство, крытое лунным пологом,
искрится холодом в темноте.
дома с оттенками алюминия
молчат.
и пахнет гнилой листвой.
а по пустынным проспектным линиям
плетётся бледное существо.
плетётся тенью шагами вялыми,
твердя под нос вереницы слов:
«будь проклят день, когда я обнял её,
решив полакомиться теплом.
да будут прокляты те созвездия,
что подтолкнули её ко мне!
…аллеи спали.
немыми песнями
ласкали город сверчки огней.
я шёл в тумане фантомом сгорбленным.
луны бутон оплетал мой путь.
безумный голод зудил под рёбрами -
хотелось съесть хоть кого-нибудь.
и вот у сквера с пустыми гнёздами
я повстречал её стан из роз.
она стояла, смотря на звёзды, и про что-то пела себе под нос.
я подошёл к ней шагами прочными.
сказав «привет», заманил в игру.
потом всё было, как с теми прочими:
улыбки,
жесты,
касанья рук.
прогулки в сером сопящем городе.
и блики слов под холодный смог.
квартира.
взгляды.
я был так голоден.
но я не съел её.
я не смог.
клыки желанья просили мякоти.
но что-то сбило былой азарт.
в груди все таяло нежной слякотью.
хотелось просто смотреть в глаза.
хотелось просто всю жизнь быть вместе и окутать лаской, как мягкий бинт.
да будут прокляты те созвездия,
что научили меня
любить."
…
*
«В тумане угольном, чёрном мареве
услышишь крик мой -
поверь ему.
я буду петь тебе пряной арией
про то, как гвозди в грудине жмут.
я буду ждать тебя в каждом адресе,
как ждут руки в роковых песках.
но ты забудь всё.
беги
и радуйся,
что я не стала тебя
искать…"
O.n.
Когда разум «трезвеет», сердце отпускает!
Люди не принимающие участия в чьей то жизни, так и норовят засунуть нос в её дела!
Хочу, чтобы некоторые люди отдали мне мое время обратно…
Жизнь невероятно скучна!
Так что хулиганьте, господа!