Не тот силен, что слабого пинает -
А кто с колен, упавших - поднимает.
Все хотят, чтобы их ценили подороже, даже если не продаются.
Пусть всё написано до нас
И прописи мы лишь наводим,
Судьбу свою из класса в класс
Мы сами всё же переводим.
Я-крик! Я-вздох! Я-первый раз!
Не блик, я - чьё-то вдохновенье.
Я-афоризм, не перефраз.
Обычных слов я откровенье)))))
Как много умных развелось
С тонкодушевностью натуры,
А я, по русскому «авось»
(а вдруг прокатит), - дура дурой!
Меня пугает длинность фраз
И соплежуйство выше меры.
Не очень понимаю джаз,
Великосветские манеры.
Как много умных развелось,
Владеющих клавиатурой…
Пока у них я «в горле кость»,
Останусь честной дура-дурой)))
Мы выдаём реформу за реформой,
но удивительный предмет:
народ никак не склеит ласты…
- Да просто клея - нет!
-да нет там ничего
и сердца тоже
не вслушивайтесь доктор, в пустоту
давно уже
об это не тревожусь
не напрягайтесь…
можно закурю?
печально?
что вы доктор, не волнуйтесь
спокойно
…и конечно не болит
но иногда…
мурашками под кожей
когда Она, -
то плачет,
то молчит…
меня лечить?
наверное нет смысла
Ей объяснять конечно, не резон-
другая унесла
и сны и мысли
и сердце забрала
мое
с собой
как выживаю?
доктор, не шутите
не в сердце счастье
«счастие в душе»
на душу я частенько
и в обиде
когда Она…
так
смотрит в тишине…
а я б и душу
тоже к черту!
на фиг!
чтобы не бредить
больше по ночам…-
«на ампутацию моей души
согласен»,
я подпишу
но душу не отдам…
вложу в конверт
и Той другой отправлю
пускай
получит эту бандероль
откроет,
удивится, -
угадает …
увидит, что
наделала с душой
вы закурили?
дайте сигарету!
не каждый день
обедаешь в аду
здесь для меня
наверно, места нету…
перекурю…
и дальше
в рай пойду…
Спасите доктор, я болею!
Меня трясет и лихорадит.
Без вас спастись я не сумею,
Сил мне справится, не хватит.
Мой разум затуманен только ею И сердце рвется из груди.
Волею своею боле не владею
Что делать мне, куда идти?
Ведь я забыл дорогу в дом,
Тот самый, где живет моя душа.
И давно убедился в том,
Что ничего вернуть нельзя.
Мне хорошо известен ваш недуг,
При мне скосил он многих.
Увы, увы, мой друг,
Нет лекарств, чтоб излечить эти ожоги.
Из-за болезни этой, дрались и погибали,
О ней слагали песни и стихи писали.
Все кто с ней боролся, все, что убежали,
Вскоре снова напоролись и пред нею пали.
Что же делать, подскажите!
Вы же врач, и мудрый человек.
Я на любую сумму, вы поймите,
Готов выписать вам чек.
Мне жаль, больной, я не могу помочь,
Не существует панацеи для нее.
Её нельзя убить и не изгонишь прочь,
Она как смерть, всегда берет своё.
если бы я тебя умела, если бы наизусть зубрила,
нас бы не разобрали, спросив «это счастье - их ли?»
солнце бы грело, солнце бы распустило гриву,
мы бы в ней навсегда запутались и затихли.
если бы я не кроила тебя под стих,
не читала небрежно, наискось, как меню,
ты бы точно остался, запутался и затих,
умножая счастье каждые пять минут.
если бы я изучала тебя как химию,
выводила как формулу, знала твои границы,
нас бы не вычеркнули - прости меня.
я плохая, бездарная ученица.
если бы я тебя не дробила на рифмы сочные,
не бросала на полку, как дешёвый буклет
и расставила все запятые и двоеточия,
не осталось бы безразличного «ну привет».
ну привет. саднит ли в груди, печёт?
если бы я учила, знала бы как унять.
кто-нибудь там на небе! примите скорей зачёт,
и отчислите, умоляю, меня.
Мне кажется, что мы друг друга не понимаем, и я думаю, что мне это совсем не кажется…
Предположим, ты приезжаешь в Германию, в какой-нибудь Аугсбург или Майн,
говоришь им «где туалет?» и «который час?»,
а больше не можешь сказать ни слова - проклятье не понимать
тебя повсюду сопровождает, смеется из-за плеча.
И дышишь с ним, ходишь, разглядываешь витрины и номера,
объясняешься жестами, умеешь понять, о чем
тебе машет немец, чилиец, турок, индус, араб -
какая, в сущности, разница, - даже черт.
Речи не разобрать - ни говора важных дам,
ни болтовни мужчин, что в словах легки.
Первым делом ты идешь с ними пить, а там -
вдруг повезет и развяжутся языки.
Страх в чулане запирается на засов -
каждый божий день вытягиваешь билет,
и этот экзамен длится не пять часов,
а намного больше месяцев.
Может, лет.
Как-то утром - гутэн морген, весна и синь,
разливает солнце по стеклам горячий пунш, -
ты выходишь, останавливаешь такси,
шутишь с водителем, легко называешь путь.
И проходит вдруг косноязычная эта боль,
черт молчания от звука дрожит внутри.
И тогда ты говоришь ему: «Viel Erfolg».
«Уматывай в свое прошлое», - говоришь.
отец,
я снова напишу,
хотя уверен - не доставят.
марать бумагу о слова,
наверно, у меня нет права,
но все же хочется мечтать,
что будет время для ответа,
и ты найдешь мое письмо
в бескрайнем ворохе
конвертов.
отец,
у нас идет война.
лицо ее мне не знакомо.
едва не каждый здесь, в строю,
уже заранее надломлен.
в них, точно в старом сундуке,
так много прошлого и пыли,
что удержаться наверху
им не позволят
даже крылья.
казалось бы, один язык,
и понимать друг друга можем,
но почему-то каждый раз
все вылезают вон из кожи:
едва я дам им, что хотят,
немедля требуют другое
и в этой вечной беготне
никак не обретут покоя.
им кажется, что тот покой
хранится лишь на Эвересте,
а в их убогом городке,
где нет ни совести, ни чести,
где даже солнце из-за туч
выглядывает как-то хмуро,
за счастье нужно заплатить
большой засаленной
купюрой.
отец,
они еще добры -
способны чувствовать и верить,
с надеждой смотрят в лучший мир,
любви распахивают двери,
но выступают против тьмы
опять-таки довольно странно…
с таким успехом можно рис
мешать в котле подъемным краном:
в борьбе с жестокостью и злом -
пойти и осудить соседа,
с невежеством - кричать в статьях,
что книжек не читают дети,
от голода - повесить в сеть
два фото тощего котенка,
а ведь, казалось бы, верней -
купить хоть раз коробку с кормом.
отец,
не знаю, как тут быть…
наверно, все идет, как надо?
а я что?
верю в чудеса,
таскаюсь с прозвищем «горбатый».
упрятать крылья под ремни -
согласен, было очень глупо…
но людям ведь не объяснишь
того,
что не купить
за рубль.
Сегодня утром ехала в почти пустой электричке, и люди в ней напоминали мух, прилипших к окну, и отличались они только оттенками серого или черного цветов.
Одни лениво смотрят на мир, будто их заставляют держать глаза открытыми, другие остаются загипнотизированы металлическими прямоугольниками. Одной рукой они держат его, пальцами другой лишь иногда касаясь загадочного предмета.
Я бы не удивилась увидев паука в этой невидимой паутине, в которую все попали.
Если бы кто-то зашел в яркой одежде и начал рисовать в тетради у себя на коленях, напевая под нос какую-нибудь мелодию, непременно бы приковал к себе всеобщее внимание. Но не положительное, как можно было бы подумать. Мухи смотрят на него недовольно: «Как он посмел вести себя не так? Как он может быть свободен?» Зависть и злоба тонкой струйкой растекались по их жилам, ухудшая их и так не завидное положение.
Странно, но и хищный паук не может даже прикоснутся к этому существу, к этой манящей яркой бабочке, так привлекающей взгляд
мы судим всё и всех порою…
желая мира и добра…
стреляем жизнь своей любовью
а пули литы из свинца…
- Тебе нужно избавится от слов паразитов, особенно: «ясно», такое частое использование этого слова может привести к неверным выводам, люди подумают, что тебе сейчас не до разговоров и ты через «не хочу» с ними общаешься, или что тебе скучно и уныло с ними.
- Понятно.
Искать не стану -
протяну ладонь…
Твоим теплом согреюсь и растаю…
Ты - здесь…
ты - рядом…
стережёшь покой.
Своим крылом отважно прикрывая.
Искала раньше…
Выцвела душа
От ожиданий и обманных «если».
Найди меня!
и спрячь внутри вина…
Чтоб выпить залпом, захмелеть… но…вместе.
Оставь меня…
на краешке мечты.
Вдруг ты захочешь в ней осуществиться…
и нарушая приступ немоты
тремя словами воскресишь…
Влюбиться?
Влюби меня
в желание ЛЮБИТЬ!
Найди артерию, что хочет верить в сказки!
чтоб жгут из поцелуев наложить…
На рану «об известности развязки»
Найди меня…
И больше не теряй.
Спрячь под замкОм цистерны слёз и боли.
Дай мне принять,
что всей душой твоя…
Что я жива
тобой…
с тобой…
с любовью…