Март плещется под ногами, город полон сном и запахами воды.
Я забываю, как это делать, что хочется, слать всех к чертям, поджигать мосты.
Щурюсь со злинкой и пакостью на проявление чьей-либо красоты.
Знамение, где же ты, ну когда же ты?
Музыка бьется во мне, как зажатый между ладоней испуганный мотылек.
Я прячусь по барам от ветра и смысла, там происходит выпивка и порок.
В третьем часу улыбаюсь зеркалу в туалете. Милая, ну когда же ты усвоишь урок?
Все еще есть порох, вот только какой в нем прок.
Улицы ночью слушают чутче, в ритме шагов неотзвучавший крик.
Каждый из нас обезличен и пуст, каждый из нас одиночка и даже старик.
Когда ты снимаешь с себя все запреты, риск возрастает, он запредельно велик.
Куда не сворачивай ночью, всюду тупик.
Меня увлекают пустые кварталы, пустые подъезды, прямоугольник двери.
Огни и шумы этой ночи кляксой впиваются в сердце и остаются внутри.
В окно свои щупальца запускают робкие предрассветные фонари
Как бы тебя не звали, говори со мной, прошу тебя, говори.
Утро морозно и звонко, словно счастливый пес, облизывает лицо.
Я ускользаю с ловкостью, обозвав себя неудачницей и молодцом.
Тяжесть внутри перекатывается из сердца в желудок холодным плотным свинцом.
Ох, да уймись же ты, истеричка, в конце концов.
Невский, словно создан для вальсов, прекрасно пуст, вырван из февраля и сна.
Во дворы с шершавого неба по водосточным трубам дождем шелестит весна.
На меня ошарашено пялится обшарпанная желтушечная стена.
И вопрошает: «Baby, is that enough?»
Я прихожу в себя с третьей кружкой кофе и счетом в пятьсот рублей.
Вспоминаю улыбку, осанку, прическу, все элементы одной из моих ролей.
Вспоминаю, что никогда не бывала обездомленней, неприкаяннее и злей.
И в моих блокнотах все больше и больше пустых полей.
Март плещется под ногами, город полон сном и запахами воды.
Я ловлю в витрине свой силуэт, он кажется неотъемлем от этой среды.
Слез так много, что я рискую увязнуть в них, в этом городе и ощущении пустоты.
Мне улыбается старая женщина, что продает цветы.
Женщина словно изжевана временем, но глазами изумительна и юна.
Подзывает меня, протягивает гвоздику оттенка ягодного вина.
«Не лей слезы, милая, это им впору плакать о нас».
Я стою с гвоздикой на остановке. В городе разворачивается весна.
У кого-то семья, выходные на даче,
А кому-то дороги и запах свободы,
Кто-то целыми днями решает задачи,
А кого-то волнуют огни небосвода.
Кто-то вечером смотрит с ребенком мультфильмы,
Покупает цветные мелки и ириски.
А другой имена сохраняет в мобильный,
Наобум выбирая любое из списка.
У кого-то уютные завтраки дома
И по планам смотаться с семейством на Кубу.
А кому-то привычнее виски с лимоном
И бессонные ночи по барам и клубам.
Каждый ценит свое и по своему счастлив,
Подбивая итоги порой вечерами.
Но, наверное, втайне мечтает отчасти
Хоть на день поменяться друг с другом местами.
Очень жаль, но меняются люди. и становятся просто чужими. Только мы их по прежнему любим, заменить не пытаясь другими. А у них горизонты и цели, достижения новые в жизни. Это мы их забыть не успели! Это мы, как компьютер, зависли… И застыли картинкой на прошлом, не сумев с настоящим смириться. А пора, как бы не было сложно, ОБНОВИТЬ НАКОНЕЦ-ТО СТРАНИЦУ…
Многие люди очень злятся, когда кто-то или что-то отнимает у них время. При этом сами у себя его отнимать они могут сколько угодно.
Всегда впадаю в ступор, когда нужно сказать что-то зефирное, похвалить, поздравить. Зато саркастических подъебов во мне на целый глоссарий.
Глобально всем, конечно, потеплело. Но по отдельности всем стало холодней.
Утром от ночи остается фантик
с вымокшими откровениями,
остается запах женщины,
запах магнолии
и мысль «а мог ли я?
а смог бы я прожить в этом запахе жизнь?»
Утром остается только желание спать
пару веков,
как спят камни на кромке моря,
слушая воду,
слушая сводку вечности.
Утром не остается ничего из того,
что казалось важным,
утром не остается тебя -
в твоем теле, как в мятой рубашке,
просыпается нечто, похожее на набросок,
сделанный грифелем на городской стене.
Утром ты решишь не дожить до вечера,
но к полудню забудешь
и доживешь, умножая свое бессилие.
Утром ты превратишься в самое черное знамя,
улыбнешься, как будто это кому-то надо,
собственной рукой откроешь врата ада -
дверь квартиры,
и пойдешь, спеша, на работу.
Если, помня юность, не встретить старость, навсегда останется, что скрывать. Было время, вместо весны достались: серый мрамор, надпись, сирень, трава. Было время - скованы мертвой хваткой, затянув не петли, но пояса, разделенные вечностью и оградкой, мы умели об этом не рассказать. Из молчания выросли даты, дети, долгий путь - подальше от рубежа. Только смерть, за которую мы в ответе, как немой конвойный, чеканит шаг. Переплавив судьбы в господнем горне, отпустили - в землю ушла вода. Только речь всегда застревала в горле. Будто нас и не было никогда.
Эта боль извечная, нутряная, у ее барабанов особый ритм.
Я пришел отдать тебе долг, родная.
Твое слово свободно.
Заговори.
Маленьких людей, высокие идеи хлебом не кормят.
Расстояния сближают.
Ты не нравишься мне. Не нравилась никогда
И, без сомнений, не будешь, но речь не об этом.
Все это время знакомства, сквозь года,
Меня передают, как эстафету:
Кидают, как мяч, берут и кладут назад,
Как вещь примерят и возвращают снова.
Но ты… н и к о г д, а
(чему я безумно рад)
Н и к о г д, а не позволяла себе такого.
Я долго пытался воспринимать измены
Не как предательство, а как испытание веры
Следы от ударов проходят, но давят стены
В которых так холодно, что невозможно спать.
Ты мне не нравишься, старайся это принять.
но мне бы только обнять тебя…
только обнять…
В деле замешаны километры, часы, рубли, продавец с Патриарших, вьетнамцы из Laо Lee, хозяйка собаки, карты, монастыри, если ты вспомнишь больше - не говори. Дело темное, брат, - признаваться самой себе, как запутаны тексты: не знаешь, где дар, где бег, как огромный город - безжалостный, огневой - кажется нереальным со смотровой. Собирают улики, отпечатки - но все не в счет. Бедные люди, знали б они, о чем. Ни свидетелей не будет, ни понятых - только музыка, дорога, табачный дым, ночные кварталы, снежные фонари /если помнишь больше - ни слова не говори/, спящие реки, мосты, ледяная гладь. Мое дело - все это брать и не отдавать. Здесь замешаны наши мысли, слова и сны, дело темное, сохрани его до весны - за семью замками, печатями, в тишине, чтобы сердце ее не думало обо мне.
Я же слышу его через время и города.
В этой схватке мне не выиграть никогда.
Мы живём, каждый в мире своём.
Мы живём, небесами хранимы.
Духом очень сильны, но при том
Мы ранимы, мы очень ранимы.
Нас нельзя упрекать и ругать,
Нам достаточно взгляда косого.
Нашу спесь никому не отнять.
С нелюбовью глядим на другого.
Мы не сдержаны стали порой.
О терпимости нет разговора,
И достаточно искры одной,
Сразу вспыхнет ненужная ссора.
Не щадим ни родных, ни друзей.
В гневе больно вонзается слово.
С меркантильностью каждый своей
О других рассуждаем сурово.
Всё пытаемся время догнать,
И по жизни бежим эстафету.
Но приходится вновь получать
Недоверья и злобы монету.
Неужели нужны нам века,
Чтобы стали друг другом любимы.
Будем слышать других, а пока
Мы ранимы, мы очень ранимы.
Голодных среди нас практически нет. Просто одни сыты, а другие сыты по горло.
Учитесь, право, господа!
Теперь и я послать сумею,
Коль в споре кончились слова-
Идите на … Честь имею!