…рассвет лакает жадно звезды, луна теряет нежный блеск
вишневым соком пахнет воздух и облака плывут вразвес
объятый неба покрывалом туман белеет над рекой
и зависает опахалом над темной бархатной землей
в листве зеленой бродит ветер… сплетает ива нити кос,
в ложбинках рыжих бересклетов звенят слезинки юных рос
и только сумрачные ели хранят невиданный покой…
в тени берез проснулся берег… и небо шепчется с водой…
давай с тобою вновь родимся… в весенней шумной кутерьме…
под шепот ветра… свист синицы…
Иди, скорей! Иди, ко мне!
нас было трое, три дворовых пацана,
всю улицу в страхе мы держали,
даже менты нас на людях уважали,
и все приблатненная, уличная шушара.
улица, эх твои фонарики,
зажигались как ночные светлячки,
тянулись на улицу карманники
и фраера гуляли без тоски.
нас было трое, три видных хулигана,
одну и ту же девочку любили мы,
три розы дарили нежно ей, но ей было мало,
она хотела бриллиантовой любви.
улица, эх твои фонарики,
зажигались как ночные светлячки,
тянулись на улицу макрушники
и фраера гуляли без тоски.
однажды в местном баре на шухер мы напали,
гоп стоп устроила соседняя братва,
мы ноги в руки и только нас видали,
а утром нас узнала вся страна.
улица, эх твои фонарики,
зажигались как ночные светлячки,
тянулись на улицу домушники
и фраера гуляли без тоски.
Довести до ручки, а после - расставить точки, все, что должно быть важным, убрать в кавычки. Знай свое место в строю, в пищевой цепочке, если успел поверить - меняй привычки. Не оставить друг другу ни весточки, ни заначки - дурацкие шуточки, вечные проволочки. Курили бы - молчали б до третьей пачки.
А так придется сдаться в четвертой строчке.
Позволь мне приблизиться.
Осторожно ступая к краю, чуть подойти и увидеть твой город. Издалека. На минутку. Одним глазком. Я не сделаю ни единого лишнего движения, неловкого вдоха, ничем не выдам себя, я знаю, ты никому не показываешь, даже вида не подаешь, что он есть там, но я уловила его, и не скажу им, как он красив. Только не бойся и не рычи. В затерянном городе любой - чужак. Я не двигаюсь. Он - твой, и я не войду в него, пока ты не позволишь. Неслыханно, да? Я ощущаю, как напрягается каждый нерв, выгибается спина, искривляется рот в ледяной ухмылке. Ты не подпустишь меня. Ты ненавидишь меня за то, что я его разглядела. В такой-то улыбке, обрамляющей только губы, но давно уже не глаза. В таком-то деланном равнодушии, безупречной доброжелательности и любви ко всему прекрасному, пляшущей на поверхности и давно уже не подпускаемой ни к единому органу чувств. Город спрятан. Разрушен. Закрыт. Болезненно одинок. Город мертв. Но он позвал меня. Потому что все еще дышит. Механически, едва уловимо, ничего не вкладывая в дыхание: не отдавая и не принимая вновь. И ты борешься за вот этот его сомнительный признак жизни, потому что тебе нужен смысл, тебе нужна причина, чтобы существовать, поблескивать беззаботностью заученных настроений, удерживать безмятежность бровей, когда он замирает чуть дольше, чем на минуту, самозабвенно смеяться, когда он закашливается, давясь слезами, выдаваемыми за слюну.
Я пришла.
В тебя.
К нему.
Позволь мне.
Можно я постою вот здесь, на краю?
День, два, бесчисленные недели - сколько потребуется. Я не шелохнусь, пока он не привыкнет к моему присутствию. Я дам ему изучить меня, почувствовать запахи, заглянуть в зрачки, лечь россыпью линий на раскрытых ладонях, залезть подкожно, чтобы с кровью вбежать в неостывшее сердце, сжимаемое желанием идти на зов его. А ты не гони меня, ладно? Охраняй, не спи, если хочешь: я сама связана из тысяч клубков, и самые толстые нити во мне - недоверие. Ты злишься. Но когда он вдохнет чуть ровнее и глубже - ты отступишь на шаг. Пока еще неосознанно. Только затем, чтобы еще хоть раз услышать как не похож этот глоток на все другие. Будто ему стало легче. Еще недели. А потом еще шаг. И это будет так, словно он, наконец, захотел дышать. Я подниму руку к твоему лицу. Ты болезненно морщишься. Я поспешила? Прости меня. Я потерплю еще, пока ты не потянешься ко мне, чтобы почувствовать вновь, как мягко вздыхает город. Я не хочу ничего завоевывать силой. Вторгаться туда, где по-прежнему больно, и крушить эту хрупкость, сочащую мякоть и нежность, сердце, дрожащие, оголенные чувства и поломанные эмоции, грубо перемешанные между собой.
Я хочу, чтобы ты захотел впустить меня. Сам.
Я делаю шаг. Твою руку.
Я хочу войти в этот город вместе с тобой.
За тобой.
Ну же, позволь мне.
Время распутиц…
не вляпаться б… не вступить,
не прикоснуться взглядом или мизинцем.
Март предлагает лужицу из копытца -
я не настолько пала, чтоб это пить.
Жажда -
ещё не повод склоняться ниц
над философской мутью чужих проталин,
тех, что в глубинах мысли скрывают падаль -
жалкие трупики в догме увязших птиц.
Я потерплю, чего уж там…
без воды…
перекантуюсь и подожду апреля,
чтоб родники оттаяли, зазвенели
солнечной песней, той, что растопит льды -
самой прозрачной,
самой святой из правд,
самой кристальной из поднебесных истин.
Дай причаститься влагою Евхаристий,
/ только не кровью /
в свете пасхальных глав.
Просто глоточек чистой, живой воды!
Это так важно -
ЧЕМ запивать Голгофу.
Сонный палач у распятия хлещет кофе -
чашка «арабики» бонусом за труды.
Верное средство - очень должно бодрить.
Казнь утомительна вдвое,
когда ты профи.
Только не нужно с жертвой делиться кофе,
если она измученно просит: «Пить!»
Даже на грани,
даже в больном бреду -
жаждущим душам всё же важны истоки -
и с палачами чашу делить не стоит -
как невозможно с ними делить судьбу.
Богово - Богу…
нищему - дай еды…
грозному кесарю - земли чужих империй.
Мне ж - на сухие губы хоть каплю веры -
лёгкую капельку чистой, живой воды.
Весна для памяти - цветущая ограда, Весна для памяти - чистейший нервотрёп, Когда, я должен знать, но не имею никакого права, Когда я должен знать, что у тебя всё хорошо. Я должен знать, что там тебе беспечно, И не глотается солёными навзрыд, И от его слепущей нежности нечеловечной, Спасает шею тот же воротник. Что ты по-прежнему сладка и бешенно восточна, Что не ломается ни жизнь, ни цвет ногтей, Что молчалива, боже, упаси, не многоточна Твоя небесно высоченная постель. Мне нужно знать, что там тебе уютно, Хватает солнца и прохладных влаг, Что за день не подкрашиваешь губы, А вечер их стирает в попыхах. Мне слишком важно знать, что ты ещё хранима, Немного, чуточку и может для меня, Наивно, боже мой, как всё это наивно, Но я хочу, чтоб ты сейчас была одна. Хотя бы в этой двоеухой, вздорной, Пускай это чудовищно нелепейше звучит, Но сочиняя как ты неприступно и преступно одинока, Ещё одну весну мне легче будет пережить.
Очень грустно, когда на жизненном пути встречаешь людей, которым всегда стыдно за других, и никогда - за себя. Надменность и непокобелимая уверенность в своей исключительности никогда не значились в списке человеческих добродетелей.
ЛЮБОВЬ
Взгляд ласковых лучистых глаз,
На шляпке белые цветы,
Мечта чудесная сбылась:
Любовь, конечно, это ты!
ИНТРИГИ
Людскую плоть уродуют вериги,
Меняя выражение лица,
И всё ж нет пытки горше, чем интриги,
Корёжащие чистые сердца.
Только люди умеют бить,
Зная все болевые точки.
Только людям дано забыть,
Что разорвано ими в клочья!
Только люди умеют врать!
Так изысканно и так нагло!
Они веру умеют брать -
Отдавая тоской обратно!
Только люди грехи чужие
Обсуждают наперечет!
А своих никогда не видят,
А свои никогда не в счет!
И забыв, что по жизни свято,
Богу молятся точно в срок!
На груди их - блестит распятье,
А в руке - возведен курок.
Только люди…
Существует одна общеизвестная популярная мудрость - «я знаю, что ничего не знаю». Безусловно, донельзя засратая людьми, как и все общеизвестные мудрости. Притянутая за уши к собственным скупеньким жизням и насильно используемая как оправдание хуеты в голове. То бишь долбоебы, не знающие действительно нихрена и не имеющие желания и воли ни к какому личностному росту в рамках познания мира, ловко придумали, как с помощью этой избитой фразы можно приписать себе желанную мудрость, как того требует растущее на укропе и бубликах самомнение. Сразу и задарма, без муторного процесса обучения, чтения и прочих интеллектуальных мук. Но мудрость этой фразы намного глубже. Она в сдвиге личной парадигмы. Она дает этому сдвигу шанс быть.
То, что у каждого, подчеркиваю - каждого, человека есть своя парадигма - это медицинский факт. Свой взгляд на мир, своя точка зрения, выработанная субъективным жизненным опытом, но сквозь призму которого человек пытается оценить реальность объективную. Беда людей не в наличии этой парадигмы в голове - она неизбежна, как необходимый инструмент для ориентации в окружающем мире и для дальнейшего его познания. Беда даже не в том, что собственное суждение любой человек по умолчанию воспринимает единственно верным и возможным, это тоже естественно. Беда в том, что у многих отсутствует критическое мышление к себе, отсутствует даже крупица сомнения, отсутствует минимальный интерес к чужому взгляду. В боевых условиях планомерной эгоизации общества эта проблема обретает все больший размах.
Не секрет, что большую часть принимаемых решений и оценок стороннего мы проводим по инерции, исходя из уже имеющейся ментальной модели нашей личности. Вот именно здесь, когда оценка реальности уже произведена, понимание на задворках сознания «я знаю, что ничего не знаю» дает спасительный шанс не ослепнуть и не оглохнуть ко всему вокруг. Шанс на долю мгновения засомневаться в верности собственных выводов, шанс попытаться узнать что-то новое, разобраться в ситуации глубже и полнее.
Интернет - показательная свалка и вечная склока таких вот парадигм, лишенных главной приправы, простенькой и заезженной мудрости, позволяющей мыслить чуть более пластично. И, может быть, пора о ней вспомнить? Может быть, пора уже выучить и начать использовать не менее общеизвестную и затертую библейскую мудрость о бревне в глазу, по сути своей описывающий тот же метод? Мне кажется, что пары тысяч лет, в принципе, должно было быть достаточно, чтобы понять смысл пары строк.
А для наглядного примера, для самых быстро догоняющих, кому пары тысяч не хватило, приведу более детальный пример мини-сдвига парадигмы от Стивена Кови:
«Помню мини-сдвиг парадигмы, испытанный мной одним воскресным утром в Нью- Йоркском метро. Пассажиры спокойно сидели на своих местах - кто читал газету, кто о чем-то думал, кто, прикрыв глаза, отдыхал. Все вокруг было тихо и спокойно.
Вдруг в вагон вошел мужчина с детьми. Дети так громко кричали, так безобразничали, что атмосфера в вагоне немедленно поменялась.
Мужчина опустился на сиденье рядом со мной и прикрыл глаза, явно не обращая внимания на то, что происходит вокруг. Дети орали, носились взад-вперед, чем-то кидались, даже хватались за газеты пассажиров. Это было крайне возмутительно. Однако мужчина, сидевший рядом со мной, ничего не предпринимал.
Невозможно было удержаться от раздражения. Я не мог поверить, что можно быть настолько бесчувственным, чтобы позволять своим детям хулиганить, нисколько на это не реагировать и вести себя так, будто ничего не происходит. Нетрудно было заметить, что все пассажиры вагона испытывали такое же раздражение. Словом, в конце концов я повернулся к нему и сказал, как мне казалось, необычайно спокойно и сдержанно:
- Сэр, послушайте, ваши дети доставляют беспокойство стольким людям! Не могли бы вы призвать их к порядку?
Человек посмотрел на меня так, как будто только что очнулся от сна и не понимает, что происходит, и сказал тихо:
- Ах да, вы правы! Наверное, надо что-то сделать… Мы только что из больницы, где всего час назад умерла их мать. У меня путаются мысли, и, наверное, они тоже не в себе после всего этого.
Представляете, что я почувствовал в этот момент? Моя парадигма сдвинулась. Внезапно я увидел все совсем иначе, и, увидев все иначе, я стал думать иначе, стал чувствовать иначе, вести себя иначе.»
Так выпьем же за смену парадигм, друзья, потому что это то, что давно и остро необходимо этому не понимающему и не пытающемуся понять друг друга человечеству, в котором каждый давно уже слышит только себя.
В мире есть две морали -
Общая и своя.
А в социальном ралли -
«Тема» и «колея».
«В теме», когда контракты,
Адреналин, запал…
А «в колее», когда ты Чувствуешь, что попал.
.
Главное это финиш -
Вестник больших наград.
Если кого-то кинешь:
«Так получилось, брат,
Нужно забыть печали,
Дай-ка тебе налью,
Ты же еще в начале
Слышал про колею.»
.
Вроде как обокрали,
А говорят - злой рок.
Наглость в своей морали
Благо, а не порок.
Люди хотят комфорта,
Люди хотят сиять.
Просто судить кого-то,
Сложно судить себя:
.
Жизнь коротка и надо
Максимум получить,
Жизненное торнадо,
Скрутит нас в калачи.
Головы, руки, груди, -
Всё социальный фарш.
Вдруг и тебя закрутит?
Дудки! На абордаж!
.
Наглость - второе счастье!
Боссом из босяка
Стань, заменив запчасти,
И сформируйся, как
Новая Афродита
В пене людской возни.
.
Дешево и сердито,
Жизненно, чёрт возьми!
.
Человек, который может, но не помогает другому, хочет его удавить или сам удавиться?
Говори о том, к чему подходят издалека, в сумерках цвета топленого молока, в облаке смыслов, неведомых нам пока, говори словами ребенка и старика. Говори о том, что привыкли хранить во тьме, говори чужому, но через чужого - мне, подавай просящему речь, как простую медь, но последнее слово, как ценность, держи в уме. Понимаешь, этому нет ни пути, ни дня, все, о чем говоришь, окажется у меня - по крупицам, от нищих, странников и менял, от того, кто надел вериги, того, кто снял. Так устроен мир, что нет для него конца. Говори со мной легко, не скрывай лица, будь свободен, как птица, но клетки не отрицай, верь кольцу, но помни надпись внутри кольца. Говори о тех, кто держит, о ком болит, говори о том, что глубже могильных плит, у’же самого тесного часа, черней земли, говори о любви - мы истлеем, она взлетит.
Если дан нам голос - бродягам и дуракам - говори о том, что важно наверняка.
Где у ночи нет дна…
Совершается волшебство -
тишиной переполнит…
Когда мы вместе - она легка.
Я хочу говорить лишь
о том, что важней всего,
наполняться нездешним светом
в её руках.
Не держать, не бояться…
Всего лишь его принять -
Невозможное чудо,
далёкий забытый свет.
Лишь дышать… И любить.
Не делить на неё, меня…
Принимать его в дар,
открываться ему в ответ.
Быть простым и свободным…
От глупых надрывных драм,
От продуманных игр…
Мы окажемся далеко.
И забудем о них,
это наша с тобой игра.
Я хочу говорить лишь о том,
что любить - легко…