Есть люди, которые Насовсем…
Затронули душу, забрали Вас в плен…
Живут в твоих мыслях, присутствуют в снах …
Проходят пунктиром чернильным в стихах…
Чудесной мелодией …
В сердце цветут…
Всегда с тобой рядом… и не уйдут…
Во мне все еще есть человек - в скорлупе, между стен, с поднесенным к виску ружьем,
он лежит на перилах моста - сам себе господин, сам себе к идеалам просроченный пропуск.
Он ручьем между корок сгоревшей кожи, между рыхлых мыслей вовне течет,
пока я изучаю линейкой собственных органов в теле пропасть.
Но потом приходит она и находит во мне человека - он бледен, худ,
она видит, как медленно падают стены, падают руки, на пол ружье - это был контрольный.
И тогда она на груди мне рисует зеленый сад, рисует пруд,
говорит: «Стрекоза задевает крылом твое сердце, тебе не больно?»
Мне не больно, куколка. Мне теперь больно не будет уже никогда.
Потому что падение стен - это только рождение новых проемов.
На груди моей сад. В пустоте моей пруд, как постскриптум последним годам.
Но во мне человек был когда-то, и я это помню.
- разумные порядочные люди не доверяют наветам в виде клеветы сплетен лести версий, делая правильные выводы, основываясь на достоверных фактах и общение лично, в настоящем и будущем, избавляя себя от неловкости неумение самостоятельно мыслить
а бывает так, что страхи в своей собственной «рубахе…»
Однажды, дружба превратится в сильную взаимную любовь.
Впервые в жизни вырвавшись из плена
Московской трёшки на ВДНХ,
Жена и мать - Суворова Елена -
Приехала на море отдыхать.
.
Но мысли ее были напряженны
Невыносимо, до паралича,
Когда другие матери и жены
Неправильно воспитывали чад:
.
Они не так кормили и купали,
Давали нюхать красное вино,
И постоянно что-то покупали
В отеле, где всё было включено.
.
Все началось с невинных замечаний,
Потом пришлось морально дожимать,
Поскольку финны, немцы, англичане
Не понимали фразы: «Ты же мать»!
.
Тогда пришлось прибегнуть к правосудью
[Всё горе от высокого IQ]:
Она младенцев накормила грудью,
А памперсы сожгла на барбекю,
.
Отправила в Гринпис аэрозоли,
Очистила от выпивших хамам,
И дети жрали брокколи без соли,
Чтоб только тётя не убила мам,
.
Мобильник отключил безусый отрок,
Не стал молиться пожилой еврей…
.
Мужья, не оставляйте без присмотра
Своих счастливых жен и матерей!
.
От людей нас спасают другие люди.
Нынче привычно выставлять напоказ личную жизнь, как в витринах амстердамских под красными фонарями, где циничные дамы-труженицы постели застыли с безразличной личиной в окружении зевак праздных.
Мы пребываем в разных состояниях тела, ума и духа, задыхаясь в бетонных тисках городских магистралях, переездах и виадуках, знакомых до оскомин маршрутах, жизнь на автопилоте, почти без воздуха, где каждый проходит одни и те же этапы, от первого истошного крика в лапах роддомного эскулапа до тихого благостного погоста.
И адски непросто соскочить с этого монорельса, бегущего без промежуточных остановок, даже если ты резв и силён и ловок и истово веришь в крыльев волшебную мощь.
Окружающие декорации, звуки, людские массы так потрясающе однообразны, будто штампованы все на одном станке одноруким полуслепым пьяным мастером.
Имя же им - Легион.
[триллион мегабайтов селфи, миллиард кластеров сториз, сонм вирусных хромосом]
О, если бы у нас не было Любви, как её ты не назови - сексом, страстью, желанием прикасаться, вдыхать, быть рядом, смотреть в одну сторону, смотреть друг на друга, стареть вместе, ревновать, спорить,
та монохромная серость уже пустила бы внутри нас споры
и поглотила бы без остатка, переварив в однородную безликую массу.
Все, что спасает ежесекундно и ежечасно,
давая надежду быть человеком не только единственно в смысле биологического вида, это -
Любовь.
И если кому-то ее не видно
без ежедневных видео,
без бесконечных фоточек и хэштегов, без зачекинивания совместных мест пребывания,
без всей этой онлайн-вуайеризмо-мании,
это вовсе не означает, my dear, что ее нет.
Беда не в том, что у каждого своя правда, а в том, что предлагая свою, люди нередко покушаются на нашу.
По существу, все люди одинаковы, но достоинство разное.
Великому артисту, как бы уже он ни сыграл, аплодируют… по привычке! ;)
Император
Помню -
то ли пасха,
то ли -
рождество:
вымыто
и насухо
расчищено торжество.
По Тверской
шпалерами
стоят рядовые,
перед рядовыми -
пристава.
Приставов
глазами
едят городовые:
- Ваше благородие,
арестовать? -
Крутит
полицмейстер
за уши ус.
Пристав козыряет:
- Слушаюсь! -
И вижу -
катится ландо,
и в этой вот ланде
сидит
военный молодой
в холеной бороде.
Перед ним,
как чурки,
четыре дочурки.
И на спинах булыжных,
как на наших горбах,
свита
за ним
в орлах и в гербах.
И раззвонившие колокола
расплылись
в дамском писке:
Уррра!
царь-государь Николай,
император
и самодержец всероссийский!
Снег заносит
косые кровельки,
серебрит
телеграфную сеть,
он схватился
за холод проволоки
и остался
на ней
висеть.
На всю Сибирь,
на весь Урал
метельная мура.
За Исетью,
где шахты и кручи,
за Исетью,
где ветер свистел,
приумолк
исполкомовский кучер
и встал
на девятой версте.
Вселенную
снегом заволокло.
Ни зги не видать -
как на зло.
И только
следы
от брюха волков
по следу
диких козлов.
Шесть пудов
(для веса ровного!),
будто правит
кедров полком он,
снег хрустит
под Парамоновым,
председателем
исполкома.
Распахнулся весь,
роют
снег
пимы.
- Будто было здесь?!
Нет, не здесь.
Мимо! -
Здесь кедр
топором перетроган,
зарубки
под корень коры,
у корня,
под кедром,
дорога,
а в ней -
император зарыт.
Лишь тучи
флагами плавают,
да в тучах
птичье вранье,
крикливое и одноглавое,
ругается воронье.
Прельщают
многих
короны лучи.
Пожалте,
дворяне и шляхта,
корону
можно
у нас получить,
но только
вместе с шахтой.
Свердловск.
Примечание
Император. Впервые - журн. «Красная новь», М., 1928, кн. 4, апрель.
Написано в связи с пребыванием Маяковского 26 - 29 января 1928 года в Свердловске (бывш. Екатеринбурге), где 17 июля 1918 года в связи с приближением к городу белогвардейских войск по постановлению Уральского областного Совета рабочих и крестьянских депутатов были расстреляны бывший русский император Николай II и члены его семьи.
В. Маяковский не включил в окончательный вариант стихотворения строки, бывшие в беловом автографе:
Спросите, руку твою протяни:
казнить или нет человечьи дни.
Не встать мне на повороте.
Живые - так можно в зверинец их,
промежду гиеной и волком.
И как ни крошечен толк от живых -
от мертвого меньше толку.
Мы повернули истории бег.
Старье навсегда провожайте.
Коммунист и человек
не может быть кровожаден*.
* (Знаки расставлены нами. (Ред.).)
Тверская - ныне ул. Горького в Москве.
Ландо - четырехместный экипаж с откидным верхом.
Исеть - «Река Исеть за Исетским заводом» (примечание Маяковского в журнале).
Парамонов, Анатолий Иванович - председатель Свердловского исполкома в 1928 году.
…а в ней - император зарыт.- Перефразировка строк Лермонтова из стихотворения «Воздушный корабль»:
На острове том есть могила,
А в ней император зарыт.
Ночь
Багровый и белый отброшен и скомкан,
в зеленый бросали горстями дукаты,
а черным ладоням сбежавшихся окон
раздали горящие желтые карты.
Бульварам и площади было не странно
увидеть на зданиях синие тоги.
И раньше бегущим, как желтые раны,
огни обручали браслетами ноги.
Толпа - пестрошерстая быстрая кошка -
плыла, изгибаясь, дверями влекома;
каждый хотел протащить хоть немножко
громаду из смеха отлитого кома.
Я, чувствуя платья зовущие лапы,
в глаза им улыбку протиснул, пугая
ударами в жесть, хохотали арапы,
над лбом расцветивши крыло попугая.
*****************************************************
Примечание
Ночь. Впервые - альм. «Пощечина общественному вкусу», М. 1912. В автобиографическом очерке «Я сам» Маяковский говорит об этом стихотворении: «первое профессиональное, печатаемое».
Стихотворение отличается сильными, порой неожиданными образами: «багровый и белый отброшен и скомкан» - наступление ночи - быстрая смена красок заката; «дукаты» - огни фонарей; «горящие желтые карты» - освещенные окна домов.
В стихотворении «Ночь» дан развернутый образ города-игрока. Даже «черным ладоням» - оконным стеклам - «раздали горящие желтые карты». Вечерний город, открывающий «толпе» двери увеселительных заведений - это ночное видение, которое рассеивается поутру, и перед глазами вновь предстает обычная «карта будня».
По свидетельству С. Д. Долинского, издателя альманаха «Пощечина общественному вкусу», в котором были опубликованы два «профессиональных, печатаемых» стихотворения - «Ночь» и «Утро», Маяковский летом 1912 года написал несколько стихотворений, которые вскоре были им уничтожены. По собственному признанию поэта («Я сам») и воспоминаниям его знакомых, осенью 1912 года он неоднократно читал свои стихи. По прошествии ряда лет поэт, имея в виду сложность художественной формы, отмечал, что его ранние стихи «наиболее запутанные, и они чаще всего вызывали разговоры о том, что они непонятны». Поэтому во всех дальнейших вещах вопрос о понятности уже встал передо мной самим, и я старался делать вещи уже так, чтобы они доходили до возможно большего количества слушателей" (Выступление в Доме комсомола Красной Пресни 25 марта 1930 года).
Все, что кажется важным, - рассыпется в прах и пепел, только это я при встрече и повторю нам. Мы плывем не за тем, что ты видишь в прибрежной пене (кстати, что ты видишь утром в прибрежной пене? Города, мосты, причал, рыбаки, ступени), мы плывем не за тем, что смертные прячут в трюмы. Все, что строится извне, останется только частью, не коснувшись тех, в ком есть глубина иная. Мое тело огромно, и волны в меня стучатся (кстати, что ты знаешь о тех, с кем идёшь встречаться - бортовой журнал, штурвал, имена причастных?)
Мы плывем, Господь нас морем запоминает.