Я искал не любовь, не деньги, не пистолеты.
Не хотел, чтоб взрывались бомбы и пелись гимны.
По дорогам не шёл тысячи километров.
Не встречал египтян, гуннов, шумеров, римлян.
Под ногами плелись тропинки к холмам
и рекам.
Я не шёл. Я парил. Тени мешали
очень.
Я пытался понять, как это - человеком
быть, а не кем-то прочим.
За холмом начинался город. Кирпич и камень.
Монументы времён Брежнева и Хрущёва.
По губам пробегало слово: то слово -
«Amen»,
непригодное для изветов и для речёвок.
Опоясавшись тишиной как хлыстом холщовым,
выходил на большую площадь. Блестело лето.
По губам пробегало слово: и это слово
занимало в Июле каждый квадратный метр.
Одиночество обещало вернуться ночью.
Я терял и терялся в каждом ирландском пабе.
Я смотрел на людей по-лисьи и выл по-волчьи.
И не раз в эту ночь был у себя украден.
Луч надежды тянулся к тучам. Тугим и чёрным.
Я упал. Раскровил ладони. Но смог подняться.
И в моем кулаке уже прорастали зёрна.
Я стоял у окна великих цивилизаций.
Тёплый день укрывал крыши, кресты и шпили.
Небеса рисовались картами Междуречья.
Я стоял на воде, свое вспоминая имя.
Я стоял на воде,
и Вечность держал за плечи.
Разрифмуй ее, пожалуйста, отшепчи, мы друг другу давно конвойные, палачи, следопыты лайков, свидетели лунных фаз, переменные токи смыслов, случайных фраз. Отпиши ее побуквенно, отведи, вместо стука колёс верни метроном в груди, дай забыть мне названия станций, сезоны, сны. Я герой твоих текстов, и нет мне иной вины. Мы устали сбываться - не буквы, а белый шум, я смотрю сквозь слова и большего не прошу: дай ей счастья с другими, душе посули покой, лишь бы мне не видеть больше ее - такой. Разрифмуй нас, разбей на прозу и разбросай, если были слова моими, то я сказал, пусть чужие идут подстрочником, ждут главу.
Напиши мне иную сказку, где я - живу.
Кто-то ловит хайп, кто-то ищет рай.
Хочешь быть собой - просто не играй.
Приготовь обед, покорми кота.
Чувства ведь не плен, мейк не красота.
Кто-то славы ждёт, строит Вавилон.
Кто-то вразнобой, кто-то в унисон.
Поливай цветы, создавай уют.
Те богаче, кто больше отдают.
Кто-то за мечту, кто-то против всех.
Быть с собой в ладу - это ведь успех.
Улыбнись себе, в зеркало взглянув.
Береги в себе нежную весну.
Правда убивает.
южнее милая южнее
не открывай все карты сразу
пиши пропало Арканзасу
и уходи под блюз свинца
твой обесточенный Лас Вегас
и мой испорченный английский
всего лишь повод веселиться
и плюнуть на луну с моста
никто из нас уже не помнит
игру на вылет из Киото
и запах шерсти псов бездомных
в объятьях города людей
мы уходили выдыхая
планктон неоновый Синая
и каждый знал что не оставит
следов на улицах дождей
и каждый знал что не вернётся
что поводок короткий рвётся
и кто-то утром не проснётся
и незаметно улетит
в созведье гончих псов бездомных
став восхитительно свободным
от плача стен зеркальных комнат
и смеха в городе глухих
Те, у которых мы учимся, правильно называются нашими учителями, но не всякий, кто учит нас, заслуживает это имя.
Тише едешь дальше посылают.
Отчего Вы, Мадам, поступаете неблагородно.
И, признаться, от этого много вокруг вреда,
В Вашем возрасте как бы сформировалась природа,
И природа у Вас - абсолютная Тундра, Мадам.
Там гуляет олень, роет ягель веселым копытом,
Чешет спину рогами, он явно в родной среде.
А кочевник заводит жену для занятий бытом,
Создает свою фирмочку темных полярных дел.
Это Север, Мадам. В то же время на Мадагаскаре
[Где плодятся лемуры и пьяный иланг-иланг],
Три-черыре жены держит каждый обычный парень,
Раз бананов хватает, а каждая так мила.
Тундра Ваша, Мадам, развивайте её ресурсы,
Разводите оленей - особенно племенных,
Ну какой Вам Экватор, когда Ваши руки трясутся?
Вы давно не сгорали? Сгорите! Вы так бледны…
Когда правда больно ранит, люди ищут спасение во лжи.
Мы на кухне.
В небе - солнце,
небо - в легких, под костями,
собираем джаз по нотам,
собираем жизнь горстями.
И казалось бы - так мало:
чашки, стены, лица, кухня,
все обыденно, банально,
да и кухня - развалюха.
И казалось бы, сейчас нам -
встать и выйти за границы,
исписать стихами город,
разлететься на частицы,
побывать на каждой крыше,
постоять у каждой двери,
все вокруг познать руками -
вербу,
веру,
берег,
эру.
И казалось бы…
Да только солнце - в небе.
Небо - в теле.
Циферблаты на запястьях тянут время еле-еле,
Я стою - дурак, мальчишка,
улыбаясь так - до уха.
Не творя иного рая,
понимаешь, дорогая?
Не.
Творя.
Иного.
Рая.
я стою с тобой на кухне.
что держало так долго меня: внутренний страх или внешняя сила…
где закончилась оборвалась эта тонкая нить между *можно* - *запрет*…
ты, как вирус, воздушно-капельный выбрал путь - я тебя впустила
в свои лёгкие. в сердце. в кровь. в душу. не сказав тебе *нет*.
ты мой Чёрный Ангел. мой Демон. ты пахнешь соблазном и страстью.
из кольца твоих рук - у меня… нет ни сил, ни желания освобождаться.
я купаюсь. ныряю. всплываю. тону… в твоей всеопьяняющей власти.
поцелуями с губ твоих, как сладким опиумом - хочу наслаждаться.
ты меня провоцируешь и соблазняешь. мы играем с тобой в эти игры на грани.
я бегу босиком по горячим углям и желание вскипает в бурлящей кровИ…
губы ищут пристанище. и объяснению не поддаётся всё то, что сейчас между нами.
ты руками горячими плавишь меня и своим поцелуем - во мне зажигаешь порока огни.
Наши дурные поступки - камни. Когда - нибудь их будут кидать в нас…
В крупицах - счастье, боль, в крупиночках такие чувственные мы:
твой краткий крик - почти трагический,
мой краткий смех - почти как дым.
А сердце тикает весеннее,
а пальцы как твои легки,
как музыка прикосновения как будто ангельской руки.
Вот так стихи у нас случаются, вот так сличаются глаза:
ты вдруг танцуешь, словно пьяница,
лохматый луг приняв за зал,
а я ловлю словами длинными,
как светел плач у этих мест,
как голова твоя закинута - губами в темечко небес.
Детальки, мелочи насущного: хватай и каждую - целуй!
Стихи - «мы выросли здесь душами»,
«как широко в нас декабрю»,
стихи, стихи, вы мало весите, но как огромны на краю,
и я целую том поэзии, как будто библию свою.
Руки нам даны еще и для того, чтобы хоть иногда, брать в них себя!
Отказ от «вредных привычек» и самих нас делает вреднее…