Так больно слышать как ты плачешь
И чувствовать всю боль из твоих слов
Сегодня так - совсем уж не иначе,
И от души доносится мне стон…
Так хочется обнять тебя и каплю
Всей боли и терзаний перенять,
Пусть я зальюсь и грустью и печалью,
Но помогу тебе я в битве устоять.
Ты не одна - мы сможем всё, я знаю
Немножко нужно время переждать -
Отступит боль, тебя я понимаю,
И будешь всех достойно побеждать.
Однако русский народ пьянства не принимал. Доказательством этого явились мощнейшие, но к сожалению стихийные антиалкогольные бунты, которых не знала ни одна страна мира. Так, в 1858 - 1859 гг. г. антиалкогольный бунт охватил 32 губернии (в которые вошла и Саратовская), более 2000 селений и деревень поднялись против насильственного спаивания нации. Люди крушили питейные заведения, пивоваренные и винные заводы, отказывались от дармовой водки. Люди требовали «Закрыть кабаки и не соблазнять их». Царское правительство жесточайшим образом расправилось с восставшими. В тюрьмы по «питейным делам» попало 111 тысяч крестьян, около 800 были зверски биты шпицрутенами и сосланы в Сибирь…
«За трезвость - на … каторгу»
«Об этой войне умалчивают учебники, хотя то была самая настоящая война, с орудийными залпами, погибшими и пленными, с победителями и побежденными, с судилищем над поверженными и празднованием одержавшими победу и получившими контрибуцию (возмещение убытков, связанных с войной). Баталии той неизвестной школьникам войны разворачивались на территории 12 губерний Российской Империи (от Ковенской на западе до Саратовской на востоке) в 1858 - 1860 годах.
Эту войну историки чаще называют «трезвенническими бунтами», потому, что крестьяне отказывались покупать вино и водку, давали зарок не пить всем селом. Почему они это делали? Потому, что не хотели, чтобы за счет их здоровья наживались откупщики - те 146 человек, в чьи карманы стекались деньги от продажи спиртного со всей России. Водку откупщики буквально навязывали, если кто не хотел пить, ему все равно приходилось платить за нее: такие тогда установились правила… В те годы в нашей стране существовала практика: каждый мужчина приписывался к определенному кабаку, а если он не выпивал своей «нормы» и сумма от продажи спиртного оказывалась недостаточной, то недобранные деньги кабатчики взимали со дворов местности, подвластной кабаку. Тех же, кто не желал или не мог платить, секли кнутом, в назидание другим.
Виноторговцы, войдя во вкус, взвинчивали цены: к 1858 году ведро сивухи вместо трех рублей стали продавать по десять. В конце концов крестьянам надоело кормить дармоедов, и они, не сговариваясь, стали бойкотировать торговцев вином.
Крестьяне отвернулись от кабака не столько из-за жадности, сколько из-за принципа: трудолюбивые, работящие хозяева видели, как их односельчане один за другим пополняют ряды горьких пьяниц, которым уже ничего, кроме выпивки, не мило. Страдали жены, дети, и чтобы прекратить расползание пьянства среди сельчан, на сходах общины всем миром решали: в нашем селе никто не пьет.
Что оставалось делать виноторговцам? Они сбавили цену. Рабочий люд не откликнулся на «доброту». Шинкари, чтобы сбить трезвеннические настроения, объявили о бесплатной раздаче водки. И на это люди не клюнули, ответив твердым: «Не пьем!» К примеру в Балашовском уезде Саратовской губернии в декабре 1858 года 4752 человека отказались от употребления спиртного. Ко всем кабакам в Баоашове приставили караул от народа для наблюдения, чтобы никто не покупал вино, нарушивших зарок по приговору народного суда штрафовали или же подвергали телесному наказанию. К хлеборобам присоединились и горожане: рабочие, чиновники, дворяне. Поддержали трезвость и священники, благословлявшие прихожан на отказ от пьянства. Это уже не на шутку испугало виноделов и торговцев зельем, и они пожаловались правительству.
В марте 1858 года министры финансов, внутренних дел и государственных имуществ издали распоряжения по своим ведомствам. Суть тех указов сводилась к запрету… трезвости!!! Местным властям предписывалось не допускать организации обществ трезвости, а уже существующие приговоры о воздержании от вина уничтожить и впредь не допускать.
Вот тогда-то, в ответ на запрет трезвости, по России и прокатилась волна погромов. Начавшись в мае 1859 года на западе страны, в июне бунт дошел и до берегов Волги. Крестьяне громили питейные заведения в Балашовском, Аткарском, Хвалынском, Саратовском и во многих других уездах. Особенный размах погромы приобрели в Вольске. 24 июля 1859 года трехтысячная толпа разбила там винные выставки на ярмарке. Квартальные надзиратели, полицейские, мобилизовав инвалидные команды и солдат 17-й артиллерийской бригады, тщетно пытались утихомирить бунтующих. Восставшие разоружили полицию и солдат, выпустили из тюрьмы заключенных. Только через несколько дней прибывшие из Саратова войска навели порядок, арестовав 27 человек (а всего по Вольскому и Хвалынскому уездам в тюрьму бросили 132 человека). Всех их следственная комиссия осудила по одному только показанию кабацких сидельцев, оговоривших подсудимых в расхищении вина (громя кабаки, бунтовщики не пили вино, а выливали его на землю), не подкрепляя свои обвинения доказательствами. Историки отмечают, что не зафиксировано ни одного случая воровства, деньги расхищали сами служащие питейных заведений, списывая пропажу на восставших.
С 24 по 26 июля по Вольскому уезду было разбито 37 питейных домов, и за каждый из них с крестьян взяли большие штрафы на восстановление кабаков. В документах следственной комиссии сохранились фамилии осужденных борцов за трезвость: Л. Маслов и С. Хламов (крестьяне села Сосновка), М. Костюнин (с.Терса), П. Вертегов, А. Володин, М. Володин, В. Сухов (с.Донгуз). Принимавших участие в трезвенническом движении солдат по суду велено было «лишив всех прав состояния, а нижних чинов - медалей и нашивок за беспорочную службу, у кого таковые есть, наказать шпицрутенами через 100 человек, по 5 раз, и сослать в каторжную работу на заводах на 4 года».
Всего же по России в тюрьму и на каторгу отправили 11 тысяч человек. Многие погибли от пуль: бунт усмиряли войска, получившие приказ стрелять в восставших. По всей стране шла расправа над теми, кто отважился протестовать против спаивания народа. Судьи свирепствовали: им велели не просто наказать бунтовщиков, а покарать примерно, чтобы другим неповадно было стремиться «к трезвости без официального на то разрешения». Властьимущие понимали, что усмирить можно силой, а вот долго сидеть на штыках - неуютно.
Требовалось закрепить успех. Как? Правительство, подобно героям популярной кинокомедии, решило: «Кто нам мешает, тот нам и поможет». Откупную систему продажи вина отменили, вместо нее ввели акциз. Теперь всякий желающий производить и продавать вино, мог заплатив налог в казну, наживаться на спаивании своих сограждан. Во многих селах нашлись предатели, которые, чувствуя за спиной поддержку штыков, продолжили войну против трезвости иными «мирными» методами.
Большие сволочи опираются в своих мерзостях на сволочь хотя и маленькую, но многочисленную. Аллен Даллес, директор ЦРУ, объявляя в 1945 году «холодную войну» против СССР и говоря, что мы (т.е. США), завоюем русских без единого выстрела, найдя среди них предателей и разложив изнутри, ничего не изобретал: тактика вербовки изменников известна с древнейших времен, и против ведения войны таким способом очень трудно найти защиту. Но найти надо было во что бы то ни стало, иначе проигрыш стал бы окончательным. Трезвенникам предстояло решить почти неразрешимую задачу: как преодолеть сопротивление власти, поддерживающей не трезвость, эту основу государственной мощи, а кабатчиков, хотя и наполняющих государственную казну деньгами, но ведущих страну к гибели.
Жизнь-это сложное, трудное ремесло, и надо приложить усилия, чтобы научиться ему. Когда человек узнает жизнь, испытав ее горести, фибры сердца у него закалятся, окрепнут, а это позволяет ему управлять своей чувствительностью. Нервы тогда становятся не хуже стальных пружин - гнутся, а не ломаются. А если вдобавок и пищеварение хорошее, то при такой подготовке человек будет живуч и долголетен.
В 1961 году американский профессор Аш собрал в одной комнате семь человек. Им объявили о том, что они подвергнутся опыту по восприятию действительности. На самом деле испытуемый был один. Остальные шесть человек были помощниками профессора, чьей целью было введение в заблуждение истинного участника эксперимента.
На стене были нарисованы линии длиной в двадцать пять и тридцать сантиметров. Линии были параллельными, то, что линия в тридцать сантиметров длиннее другой, было очевидно. Профессор Аш задавал вопрос каждому из присутствующих, и шесть его ассистентов в едином порыве отвечали, что линия в двадцать пять сантиметров длиннее второй линии. В 60% случаев истинный испытуемый также говорил, что линия в двадцать пять сантиметров самая длинная. Если он находил, что линия в тридцать сантиметров длиннее, шесть помощников профессора начинали издеваться над ним, и под их дружным давлением в 30% случаев испытуемый в конце концов присоединялся к мнению большинства. Опыт проводился над студентами и преподавателями (люди не самые легковерные), и выяснилось, что девять человек из десяти удалось убедить в том, что линия в двадцать пять сантиметров длиннее линии в тридцать сантиметров.
Удивительная вещь, даже после того, как испытуемым объясняли смысл опыта и роль в нем шести ассистентов, 10% из них продолжали утверждать, что линия в двадцать пять сантиметров самая длинная.
Те же, кто признавал свою ошибку, находили себе массу извинений вроде проблемы со зрением или неудачно выбранного угла наблюдения.
Сколько людей - столько идеалов.
Жизненный опыт дает только понимание того, что жизненный опыт очень мало что дает.
Надежда - это решающий элемент в любой попытке осуществить социальные изменения в направлении большей жизненности, осознанности и разума. Но суть надежды часто понимают неверно и путают с установками, не имеющими ничего общего с надеждой, а то и прямопротивоположными ей.
Что же значит «надеяться»?
Означает ли это, как многие думают, хотеть, желать? Если бы так и было, тогда те, кто страстно желает иметь машины дома и прочую ерунду, причем побольше и получше, - были бы носителями надежды.
Не в том ли дело, что объект надежды - не вещь, а более полная жизнь, состояние большей жизненности, освобождение от вечной скуки, или, говоря теологическим языком, спасение, а применяя политический термин, революция?
Действительно, такого рода ожидание могло бы стать надеждой, если только оно не характеризуется внутренней пассивностью, когда «ожидание чего-то» длится до тех пор, пока надежда не превратится в фактическое прикрытие покорности, в идеологию покорности.
Надежда парадоксальна.
Она и не пассивное ожидание, но и не лишенное реализма подстегивание обстоятельств, которые не могут наступить.
Надеяться - значит быть готовым в любой момент к тому, что еще не родилось, но появление чего еще не стало безнадежным, хотя, возможно, осуществиться и не при нашей жизни.
Те, чья надежда слаба, либо обзаводятся утешением, либо впадают в неистовство; те, чья надежда сильна, видят и заботливо пестуют признаки новой жизни…
Надежда - это существенный элемент жизненной структуры, динамики человеческого духа. Она тесно связана с другим элементом структуры жизни - с верой.
Жизнь - это миска с дерьмом, вы никуда не пойдете пока не проглотите все что вам предначертано.
Источником самого большого счастья и самого большого горя часто служат одни и те же люди.
menschen, die aus brennenden uden springen.
люди,
выпрыгивающие из горящих зданий,
обязательно приземлятся на обе ноги
и пойдут вниз по пятой авеню,
отряхиваясь от сажи и копоти.
от их пиджаков будет пахнуть дымом,
но никто из прохожих не обернётся, чтобы спросить:
«извините, это вы спрыгнули с эмпайр стэйт билдинг?
простите, это ваши волосы горели так ярко,
что на мгновение показалось,
будто вниз летит крохотная комета?»
просто прохожие не привыкли спрашивать о таких вещах,
им гораздо важнее знать,
сколько сейчас времени
и как пройти к ближайшей библиотеке.
люди с обгоревшими лицами растворятся в толпе,
а на следующее утро
вернутся на место пожара,
чтобы унести домой несколько угольков,
и никогда не забывать про раскалённые железные перила,
обвалившиеся лестницы,
потолки, зияющие сквозными дырами,
и кроваво-огненные соцветия, целующие им руки.
руки, которые однажды начнут новый пожар,
дабы у их обладателя снова появилась возможность
выпрыгнуть из горящего здания.
ведь сколько бы времени не прошло,
здания продолжат гореть,
прохожие продолжат молчать,
люди продолжат прыгать и приземляться на обе ноги.
******************************************************
Просто мы не из тех, кто танцует на площадях.
Да какие тут танцы? Разруха и декаданс!
Но в конце, разумеется, пляшущих пощадят,
Ах, как жаль,
Ах, как жаль,
Что не нас.
Мы не те, к сожалению. Знаете, что не
Но молчите, поскольку нельзя создавать скандал.
Так пускай наши лица останутся в темноте
Навсегда,
Навсегда,
Навсегда.
Утро пахнет дождём, каблуки тишину дробят,
Поднимается солнце, упавшее за холмы.
Просто выживут те, кто когда-то забыл себя,
Ах, как жаль,
Ах, как жаль,
Что не мы.
Но придя в этот мир, мы раздарим тепло и свет,
Что таятся в груди, там, где слышен сердечный стук.
И уйдём босиком по сырой от росы траве
В пустоту,
В пустоту,
В пустоту.
Просто мы не из тех, кто танцует на площадях,
Будь то танго, фокстрот, ча-ча-ча или венский вальс.
Но в конце, разумеется, пляшущих пощадят.
Ах, как жаль,
Ах, как жаль,
Что не нас.
ты наступаешь на тонкий весенний лед и с головой - в депрессивное половодье. все говорят тебе, мол, выше нос! пройдет! ты улыбаешься.
кажется, не проходит.
ты вдруг становишься сам себе враг и Бог, сам себе агнец, смотрящий с немым укором. льдины плывут или тают у берегов, все заполняет бескрайность речных просторов. эта вода холоднее твоей души, но бархатисто она обжигает горло и принимается шарфом из льда душить. как молоком ты с младенчества ею вскормлен: черная жидкость, иссохшая на губах, - самый прекрасный и действенный яд на свете.
ты, столько лет выбирающий жить впотьмах, так до сих пор, очевидно, и не заметил, как в этой тьме прорастало гнилым зерном всё, что так тщательно пряталось и скрывалось.
сердце стучит, как взбесившийся метроном,
чувство вины переходит в тупую жалость.
но ты впитал в себя ненависть, злость и боль, не соблазнившись продажной улыбкой улиц. как равнодушно меж легких свистит гобой! как сладострастно зовут в пистолете пули! взять бы обойму да выстрелить наповал. так, чтобы утром мозги отчищали с пола, но, продолжая на случаи уповать, ты упускаешь свой выстрел на грани фола.
и все вокруг начинает гореть огнём. реки воды вдруг становятся алой лавой. это тебе не какой-нибудь Рагнарёк, это - Помпеи, погибшие под вулканом. дым с пепелищ разъедает тебе глаза, и из-за слез здесь совсем ни черта не видно. самое время ударить по тормозам и на мгновенье прикинуться безобидным.
но, как бывает, дорога ведет до пекла, а ни к чему совершенному не приводит, ведь твоя ненависть выросла и окрепла, ведь твои нервы все время теперь на взводе. так и живешь, переломанный и разбитый, сам изнутри себя с нежностью искалечив. на покрывале чернильной земной орбиты звезды горят миллиардами тусклых свечек, небо усталое спит на прохладной суше, снять позабыв свой венок из восьми планет. ты говоришь себе: в будущем будет лучше.
время проходит.
а будущего все нет.
Мой друг профессионал, но после двадцати дней возлияний наступила алкогольная импотенция. Он хочет выпить, но не может даже при наличии денег.
Почти уже полжизни прошагав,
Я видел массу качеств и примеров!
И мне дороже искренность шалав,
Чем лесть интеллигентных лицемеров!
В детстве первый удар в спину получаешь от леденца «барбарис», который усыпляет твою бдительность своим неповторимым вкусом и сладостью. И когда ты совсем не ждешь предательства, конфета режет твой язык трещиной, которая образовалась в процессе сосания… Добро пожаловать в жестокий взрослый мир сосунок!
Я бесследно как все, незаметно исчезну,
и когда-нибудь снова, вернусь я другим,
и наверно тогда, жизнь начнется по новой,
ведь исчезнут все те, кто был мною любим.
От любимых мгновений, исчезнувших судеб,
живших с детства, а может и несколько лет,
вновь проявится где-то, уже так знакомый,
на дорогах пустынных, от них только, след.