Счастье бродило по свету, где оно только не было… но однажды оно упало в яму, и все люди подбегали, просили чуток счастья… не задумываясь как плохо счастью… Но один человек помог ему выбраться из ямы и ушел… а счастье побежало за ним…
«Будь учеником тех, кто выше тебя, учителем тех, кто ниже, и попутчиком и товарищем тем, кто равен тебе».
Я научу тебя скучать по мне. Понять, что время учит, а не лечит И счастье-каждый миг наедине. И что в разлуке лишь желанней встреча. Я всё принять смогу и всё понять. Любить и ждать, почти что, не ревнуя. Ты лишь сумей меня не потерять. Ведь этому тебя не научу я
Труднее всего отпускать не человека, а мечту которую он подарил, но не исполнил…
В жизни так бывает
Когда из твоей жизни уходит человек, который в последнее время занимал в ней немалое место, становится… нет, как ни странно, не больно… не обидно… а пусто… Будто твоё сердце состоит из сот, и вот какая-то ячейка пустеет… Ты не знаешь чем её заполнить, чтобы всё было как прежде - полноценно.
Она уже не болит, т.к. она пустая. Болела только тогда, когда её выковыривали - резко, грубо, царапая, безжалостно задевая соседние соты… Вот тогда было больно, вот тогда слёзы градом и в затуманенном от слёз взгляде не различить лица напротив. Вот тогда немой крик в пустоту соседней души… А в ответ глухое эхо…
Холодная пустота глаз пронзает насквозь, заставляя ёжиться под гнётом её холода и теплее кутаться в шаль терпения, подвязывая её лентой надежды. Надежды на то, что всё это сон, что всё это не с тобой, не с вами. Что это просто помутнение, просто эмоции, просто отчаяние.
Утро… Пытаешься залатать эту опустевшую ячейку новой попыткой вернуть её содержание. А может проще просто заштопать? Наглухо! Чтобы не собирать крупицы былого счастья, пытаясь составить растерявшуюся и поблекшую со временем мозаику в прежнюю яркую и полноценную картинку.
Бывает, что в жизни неожиданно появляется человек, который заполняет собою все «соты», ВСЁ! Одним только собой. И вновь картина приобретает яркие краски, вновь глаза светятся не от отражающихся в них слёз, а от счастья, которым хочется поделиться со всеми и с каждым! Все соты переплавлены и залиты заново, БЕЗ пустот, БЕЗ шероховатостей и острых углов, которые столько раз ранили до крови. Хочется. чтобы все чёрно-белые картинки вновь стали Ц-В-Е-Т-Н-Ы-М-И!
Для него я была такой:…16лет…молодая, красивая… с такой внешностью и неординарностью в одежде, что каждый день приносил новые знакомства… и тут-он…где-то глупая, в чем-то наивная… он стал моим первым мужчиной… единственным на 5 лет… его друзья завидовали, на улицах посторонние приставали, я всегда была объектом внимания и вожделения… а мне никто, кроме него был не нужен… сколько всего было: ссоры, его измены, неуважение, расставания… уезжая из города он возвращалась обратно лишь ко мне… я всегда ждала… это была не любовь… но это были преданность, верность и искренность самые настоящие, которые больше не удается воспроизвести…
Сколько бы лет не прошло с тех пор, я знаю, что он всегда меня будет помнить той самой девочкой… несмотря на то, что я сейчас совсем другая… и он все также после каждого отъезда первым делом едет ко мне домой, а не к своей жене… потому что в моем доме живет та искренняя девочка, которая его очень любит и всегда ждет… это его дочь…
Почему все ругают матерей оставивших своих детей в роддомах, и никто не ругает отцов не приехавших их забирать???
Не нужны теперь слова. Знаю, что была права… Хочешь всё вернуть… Забудь… Да люблю ещё… но пусть… Просто надо меньше врать… Осознал? а мне плевать.
Когда мы с подругой встречаемся, мы становимся теми, от кого мама говорила держаться подальше!!!
Когда один решает уйти это не поражение другого. Это ничья! Счастье не достается никому, но разрыв может стать поражением ушедшего если он пожалеет об этом…
Странная штука жизнь: ждешь пощечину - получаешь поцелуй, ждешь поцелуя - а получаешь пощечину…
Ищу красивую, свободную, одинокую… стодолларовую купюру… любого возраста… можно потасканую.
Как хочется, чтоб утром было кому сказать: Доброе утро, любимый! А в ответ нежный поцелуй и тихое: Я люблю тебя! Поспи еще любимая, я завтрак приготовлю сам… Как хочется, чтоб было к кому подойди сзади, обнять и прошептать: я так люблю тебя! Как хочется, чтоб был рядом человек, с которым хорошо даже просто молчать, сидя в обнимку… Просто смотреть друг другу в глаза и понимать все без слов… Просто ловить кайф молча держась за руки… Ответить на телефонный звонок и просто молчать, и слушать дыхание на другом конце, от которого переворачивается все внутри, по которому ты тоскавала целый день… Говорить…Искренне смеяться до слез… Дурачиться, как дети… И как больно понимать, что увидишься с ним только во вторник или среду… У него дома семья… и у тебя тоже… Как же мало этих редких встреч, когда ты по настоящему счастлива!!! Но ты знала на что ты шла, соглашаясь на встречу 20 лет спустя… Он ведь был твоей первой любовью… Знала, что потом будет больно, а шла… А теперь это БОЛЬНО сидит где-то глубоко, боясь вырваться наружу… Боясь снова потерять все то, что вернула 20 лет спустя… Ты согласна на такое маленькое счастье и от боли кусаешь губы и глотаешь слезы, зная и все понимая… Больно…Очень больно… Но ты счастлива, что это есть! Нет, не боль… А то, что наверное зовется любовью… Ведь вы уже не дети…
Иван.
Помню, как он впервые пришел к нам в храм: такой забавный мужичок-лесовичок. Небольшого роста, полный. Робко подошел ко мне и попросил поговорить с ним.
Сказал, что тяжело болен, и жить ему осталось недолго. «Если сделать операцию, врачи говорят, проживу еще шесть месяцев, а если не сделать, то полгода», невесело пошутил он. «За свои 66 лет, я как-то никогда не задумывался ни о жизни, ни о смерти, а вот сейчас хочешь, не хочешь, а нужно готовиться. Помоги мне, батюшка!».
Он стал часто приходить на службы, читал Евангелие. Регулярно причащался, но одного я никак не мог от него добиться. Очень уж мне хотелось, чтобы он покаялся.
Не так, как часто говорят люди, приходя на исповедь. «Грешен». Спросишь: «В чем». Ответ: «Во всем». И молчок, «зубы на крючок». И как ты его не раскачивай, - ну не видит человек в себе греха, хоть ты его палкой бей.
Мы каждый день молимся молитвами святых. А они себя самыми грешными считали.
Читаешь: «Я хуже всех людей».
Думаешь: «Что, даже хуже моих соседей»?
Не понимаем, что чем выше поднимается в духовном плане человек, тем больше ему открывается его несовершенство, греховность натуры. Это как взять листок белой бумаги и поднести его к источнику света. С виду листок весь белый, а в свете чего только не увидишь: и вкрапления какие-то, палочки.
Вот и человек, чем ближе к Христу, тем больше видит себя дрянью.
Никак я не мог этой мысли Ивану донести. Нет у него грехов, и все тут. Вроде искренний человек, старается, молится, а ничего в себе увидеть не может.
Долго мы с ним боролись, может, и дальше бы продолжали, да срок поджимал. Начались у Ивана боли. Стал он в храм приходить реже. По человечески мне его было жалко, но ничего не поделаешь. Бог его больше моего пожалел, - дал такую язву в плоть. Неужто было бы хорошо, если бы он умер внезапно, - во сне, например? Пришел из пивной, или гаража, лег подремать - и не проснулся. Болезнь дана была Ивану во спасение, и мы обязаны были успеть.
Однажды звонок: «Батюшка, Иван разум потерял. Можно его еще хоть разочек причастить»? Всякий раз после причастия ему становилось легче. Поехали в его деревеньку. Дом их стоит на отшибе, метров за сто от всех остальных. Захожу и вижу Ивана.
Сидит Иван на кровати, он уже не мог вставать, доволен жизнью, улыбается. Увидел меня, обрадовался, а потом задумался и спрашивает: «А ты как попал сюда? Ведь тебя же здесь не было».
Оказывается метастазы, проникнув в головной мозг и нарушив органику, вернули его сознание по времени лет на тридцать назад:
Он сидел у себя на кровати, а вокруг него шумел своей жизнью большой сибирский город, в котором он когда-то жил. Он видел себя на зеленом газоне в самом его центре, кругом неслись и гудели машины, сновал поток людей. Все были заняты своим делом, и никто не обращал внимания на Ивана.
И вдруг он увидел напротив себя на этом же газоне священника, к которому он подойдет только через тридцать лет: «Неужели и ты был тогда в моей жизни»? Я решил немного подыграть ему и сказал: «Да, я всегда был рядом. А сейчас давай будем собороваться, и я тебя причащу». Он охотно согласился. За эти полгода Иван полюбил молиться.
Через два дня, утром в воскресение перед самой Литургией я увидел его, входящим в храм. Он был в полном разуме, шел ко мне и улыбался:
«Батюшка, я все понял, я понял, чего ты от меня добиваешься».
И я, наконец, услышал исповедь, настоящую, ту самую, которую так ждал. Я его разрешил, он смог еще быть на службе, причастился, и только после этого уехал. Перед тем, как уехать, он сказал: «Приди ко мне, когда буду умирать». Я обещал.
Наверное, через день мне позвонила его дочь:
- Вы просили сообщить, - отец умирает. Он периодически теряет сознание.
Я вошел к нему в комнату. Иван лежал на спине и тихо стонал. Его голова раскалывалась от боли. Я сел рядом с ним и тихонько позвал:
- Иван, ты слышишь меня? Это я. Я пришел к тебе, как обещал. Если ты меня слышишь, открой глаза.
Он открыл глаза, уже мутные от боли, посмотрел на меня и улыбнулся. Не знаю, видел он меня или нет? Может, по голосу узнал. Улыбнувшись в ответ, я сказал ему: - Иван, сейчас ты причастишься, в последний раз. Сможешь? Он закрыл глаза в знак согласия. Я его причастил и умирающий ушел в забытье.
Уже потом его вдова сказала мне по телефону, что Иван пред кончиной пришел в себя. «У меня ничего не болит», сказал он, улыбнулся и почил.
Отпевал я его на дому, в той комнате, где он и умер. Почему-то на отпевании никого не было. Видимо время было неудобное. Когда пришел отпевать, посмотрел на лицо Ивана, и остановился в изумлении:
Вместо добродушного простоватого мужичка-лесовичка, в гробу лежал древний римлянин, и не просто римлянин, а римский патриций. Лицо изменилось и превратилось в Лик. Словно на привычных узнаваемых чертах лица, проступило новое внутреннее состояние его души. Мы успели, Иван…
О, великая тайна смерти, одновременно и пугающая, и завораживающая. Она все расставляет по своим местам. То, что еще вчера казалось таким важным и нужным, оказывается не имеющим никакой цены, а на то, что прежде и внимания не обращали, становится во главу угла всего нашего бытия - и прошлого и будущего.
Не нужно плакать об умерших, дело сделано, жизнь прожита. Нужно жалеть живых, пока есть время. А оно обманчиво, течет незаметно, и заканчивается внезапно. Там времени нет, там - вечность.
Родственники Ивана почти не заходят в храм. Никто не заказывает в его память панихид и поминальных служб. Но я поминаю его и без них, потому что мы с ним за те полгода стали друзьями, а друзей просто так не бросают.
ЖИЗНЬ ДАНА МНЕ - НЕ НА ПОКАЗ ВАМ - ОНА ДАНА МНЕ, ЧТОБ Я ЕЮ ЖИЛ…