И голос разума сипнет от ветров перемен.
Бизнес - бесконечен, как вселенная! Но у большинства лишь чёрные дыры в карманах…
Нас тянут каменные гири.
Мы связаны. Таков закон.
Но в этом тяжком смертном мире
Есть чистый колокольный звон.
И тот, кто смог его расслышать,
Идет к нему сквозь тяжесть дней,
И чем он ближе, тем он тише,
И чем он тише, тем мощней.
И где-то на последней ноте,
Где смерть уже изнемогла,
Кончаются законы плоти
И расправляет Дух крыла.
Параллельные прямые пересекаются, но только когда никто не видит.
Печально, что получив желаемое, продолжаешь хотеть невозможного.
Уже не больно - значит отболело… Уже не страшно - значит отбоялась… Уже не плачу - значит отревела… Ещё живая - значит не сломалась…
Мне неуютно,
холодно…
руки замерзли,
сны?
сны разноцветным обручем
душат огнем войны…
память?
вода и воздух
в сумраке тишины…
память качают волны
и вечный закон
- должны…
Мелкая, запаршивевшая блохастая шавка… Весь её век - это ограниченное длиной цепи пространство в пару метров, дощатая будка, да редкие прохожие. В её жизни есть радость, два раза в день приходит обожаемый хозяин, плюхает в миску порцию объедков и, если трезв, подливает воды в старую, облупившуюся эмалированную кастрюлю, что заменяет ей поилку. Знойными летними днями это особенно важно. Смысл её существования - прохожие, редкие гости дома или, скажем наглый кот, точно знающий длину цепи и поэтому развязно вылизывающийся буквально в паре метров. Вот тогда шавка в своей стихии… Она, хрипя, повисает на ошейнике, на конце цепи, яростно хрипя, захлёбываясь лаем, пуская пену и пытается добраться до нарушителя границ её загаженного мирка вокруг будки. И… ничего… Кот продолжает ехидно умываться. Прохожие не обращают внимания на яростный брёх. А редкие гости - это самое поганое, за стандартную для шавки реакцию, она получает только пинок под рёбра от хозяина. Её щенки разделили её участь, или закончили свои дни в помойном ведре. Окрестные кобели, сорвавшись с привязи, отнюдь не спешат заглянуть во двор её хозяина, невзирая на призывное повизгивание. Её дом - щелястая будка с подгнившим полом. Её мир - это ограниченное длинной цепи пространство двора. Я не пытался сейчас рассказать вам, уважаемые читатели, о нелёгкой доле собаки на привязи. Отнюдь.
Исписав двадцать пять страниц
из отложенных прежде ста,
в голове уже есть финал,
колыбель для одной строки,
Столь живой, что вот-вот вздохнет,
и на белой щеке листа
Поцелуем замрут слова.
Ты их, Господи, сбереги!
Но ты взялся за новый лист,
и в рожденный тобой рассказ
Вдруг вмешался редактор…
Бог?
Или наглый писака-вор?
Он ворует свою строку,
исправляет на горстку фраз
И швыряет тебе в лицо,
мол,
лишайся теперь всего!
И шатайся теперь один,
и скули, как больной щенок,
И баюкай свою мечту,
не рожденную для тебя,
И в потоке ненужных строк
Захлебнись! Уходи на дно!
Понимая, что нет и дна
для того, кто себя распял.
Но однажды приходит мысль,
что прополз уже часть пути,
Дотолкал себя, как авто,
в чей груди опустевший бак,
И теперь остается…
что?
Лишь пустить под откос - катись!
Или все же признаться:
Да,
Я - свой самый опасный враг.
Для себя, отнимают годы - НАШЕ.
Оставляя нас с перспективою.
Мы старея не станем краше,
Но сумеем остаться счастливыми.
Одни вдыхают в нас жизнь, вторые заставляют на задыхаться от волнения, третьи душат нас слезами, четвёртые пытаются наполнить наш воздух своим ароматом и уподобить нас себе, а то и хуже, контролировать нас своим присутствием.
В жизни проходишь через все лики, иначе бы не разобрался с кем и где ты сейчас, не знал бы свой воздух, его аромат и куда лететь.
Чeм дopoжe кoньяк в буфeтe, тeм oпepнee тeaтp.
Кто новое помянет, тот глазом не отделается.
Что ты тянешь мне в руки? Неужто это душа? Эй, полегче, приятель, держи там, где следует, строго, в сухом месте, при комнатных градусах, пусть её ржа не коснётся, так же, как жар постороннего вздоха. Это надо ведь с этой душой, как с фарфором плестись по гвоздям, по углям, осторожничать в речи и темах. В детстве мальчик соседский залез видеть небо на тис и лишился души, подчистую отдал её небу. И сейчас у него звездолёт и космический нюх, вот и думай теперь - мы убьёмся всем тем, что искали. Я же мастер крушить и, конечно, её уроню
прямо рядом с моей,
сжатой срубленными руками.
Миром правят женщины