Быть хотелось красивой и яркой,
Синекрылую птицу словить,
Каждый день ожидая подарка…
А теперь… просто хочется быть.
Жизнь - сплошной компромисс…
нужно двигаться дальше,
кто-то вверх, кто-то - вниз,
но без фальши.
Кто-то по головам,
в спешке к целям заветным,
им на душу бальзам
выиграть эстафету…
Жизнь - сплошной компромисс…
нам решать как, что будет.
Нас, за наш бенефис,
Бог рассудит…
От долгой привычки к одним и тем же впечатлениям интеллект до того притупляется, что они начинают скользить по нему всё бесследнее. Дни от этого становятся всё незначительнее, а стало быть, и короче: потому час ребёнка длиннее, чем день старика.
И цветы, и шмели, и трава, и колосья,
И лазурь, и полуденный зной…
Срок настанет - Господь сына блудного спросит:
«Был ли счастлив ты в жизни земной?»
И забуду я всё - вспомню только вот эти
Полевые пути меж колосьев и трав -
И от сладостных слёз не успею ответить,
К милосердным коленям припав.
Счастливые люди - это те, кто безвозмездно несут радость другим и сами от этого становятся в сотни или даже тысячи раз счастливее. В мире мало счастливых людей, потому что многие прячут своё счастье куда-то далеко, боясь что кто-то его найдёт и заберёт себе. От этого оно гниёт и покрывается противной плесенью, от которой счастье уже не спасти. Так и погибает счастье вместе с хозяином. Глупо и просто, от мерзкой жадности и скупости на искренние, тёплые чувства, которые способны пробудить надежду в опустившем руки, поднять с колен жалкого, озарить улыбкой отчаявшегося, сделать счастливее и без того счастливого, доказать на деле слова, сказанные в порыве тех же самых чувств, убедить кого-то и самому убедиться в чём-то, что без чувств доказать нельзя.
Не пора ли заговорить? Опадают листья, отпевает ветер оставшихся в летних водах. А у тех, кто выжил, нынче повадки лисьи, эти дни покорились, отчаянно удались им, каждый праведный каторжник вырвался на свободу. Беглый взгляд не прячется больше в тени извечной, все просторней становится осени ойкумена. Это летом казалось, что больше спасаться нечем. Время лечит себя, как зверь изможденный, лечит. И однажды полностью вылечит непременно. Не пора ли заговорить, не пора ли громче? Прижиматься к земле бесславно и нерезонно. К черту все междуречья в излучинах междустрочий.
Дай нам новые воды, вечный небесный кормчий.
Наши лодки изголодались по горизонту.
Перекресток держит дороги мира вопреки наклону земной оси. Мы заходим в бар к старику Тахиру, здесь всегда найдётся холодный сидр. Этот город, не выжавший час до моря, всеми скверами тянущийся к нему, этот город придуман. Давай поспорим, что умеет истинный демиург. С тех, кто чувствовал истину, спросят строго, впустят змея играючи под ребро. Ты считаешь, каждый - потомок Бога, я считаю тех, в ком остался Бог. А вокруг иллюзия - город, камень, этот текст и сотня случайных слов. Наша глина согрета Его руками, мы хэндмэйд, господнее ремесло.
Девушка, дайте пробирку, добавьте лед, позовите самого старого астронавта. Моя кровь отрицательна, время ее не пьет, в ней вода морская - соль, темнота и йод, пусть попробует - ни капли земного завтра. Подтвердите: не печатью - случайный жест, больше нам об этом знать ничего не надо. Оставайтесь здесь на страже, на этаже, вам верховный врач во сне намекнул уже: подобрали идеального кандидата.
Небо треснуло над городом, как плита, сердце громкое, но ЦУП говорит по-русски.
Ходит слух, туда никто еще не летал.
Не железная воля, это другой металл.
Созданный выдерживать перегрузки.
я иду по траве, по земле, по бетону, по огромному городу, между машин, по иссохшей листве, отложениям донным, по-над пропастью в просе, пшенице и ржи, я сажусь на трамвай, забираюсь в автобус, вызываю такси, захожу в самолёт и смотрю на часы, на секстант и на компас в ненадёжной надежде, что компас не врёт; я опять в кинозале, к последнему ряду я привык и пытаюсь добраться туда, понимая, что снова иду по канату, и баланс мой нарушен, уже навсегда.
мы встречаемся в местном метро ежегодно. ты глядишь на меня из настенных реклам, ты одета эффектно, слегка старомодно, за тобою - костёр, под тобою - метла, ты похожа на фреску в гробнице этруска, на ханойскую башню, на дождь проливной, говоришь по-английски (-немецки, -французски), хотя, в общем-то, помнишь, какой твой родной; ты идешь подо мной, хотя ты меня выше, ты - чужая столица, чужая страна, и я чувствую (впрочем, и вижу, и слышу), как ты пальцами гладишь мой ровный канат.
я сорвусь, упаду, обязательно - завтра, послезавтра, неважно, но я упаду, ну же, делайте ставки, побольше азарта, как гимнаст через площадь идёт на звезду, так и я - только глупо, бесцельно, бездарно, балансирую, лишь бы остаться стоять и стареть, и твердить: я не старый, не старый, и на палец накручивать белую прядь. значит, стоит сорваться, покуда не поздно, и на улице - праздничный солнечный май, и отправиться дальше куда-нибудь к звёздам. но сначала поймай меня. просто поймай.
там, где море мое и твой лес прикасаются к небу
и ладьи над Землей проплывают с течением дней,
мы друг к другу идем по дороге в старинную небыль,
но не в силах пока что, увы, повстречаться на ней.
нам с тобой расстояния мира отмерены в судьбах,
как другим, что любили когда-то на склонах веков,
и, подобные им, мы не знаем, куда повернуть бы,
чтобы вновь не чертить по снегам и пескам «далеко».
как и он, ты мне шепчешь: «вернусь». ты, конечно, обманешь.
до того, как мы встретимся, сбудется целая жизнь.
я тебя буду ждать, промочив свое платье в туманах,
ты за кромкой рассветной останешься людям служить.
или, может быть, время двоих раскидает по свету,
заплетет в нити странствий седых одиночеств лучи,
чтобы каждый из нас брел по улицам, слушая ветер
и пытаясь в нем голос до боли родной различить,
по воздушному морю фрегаты с конвертами правил,
по минутам считал обозначенный вечностью срок
и все ждал, пока с осенью лето осыпется в травы,
и наступит пора показаться дорогам меж строк,
километры путей из клубков подорожных исчезнут,
где-то в небе сигнальным огнем улыбнется звезда
и рассыплется тысячей искр над дремлющей бездной,
вдоль которой на рельсы взлетят наших встреч поезда.
и тогда мы с тобой, города и вокзалы оставив,
под плацкартную песню причалы разлуки минем,
чтобы после - смеяться из только прибывших составов
и стоять на перроне, обнявшись на вечность времен.
жаль, что в окнах лишь лето, а сказка - пока еще небыль,
мы, как в старой легенде, ждем наших счастливых минут.
…там, где море мое и твой лес прикасаются к небу
и неспешных светил паруса над туманом плывут,
между югом и севером тропы блуждают по кругу,
а по ним, рассыпаясь на звезды, проходит порой
эта древняя участь - любить вдалеке друг от друга
и встречаться с закатами в каждом из тысяч миров.
когда во мне утихнут все тревоги и разум помутится, отпусти, оставь меня в пыли пустой дороги, а сам иди, пожалуйста, иди. найди в себе отчаянные силы отдать приказ негнущимся ногам. пусть сердце изнывает, рвутся жилы, но ты иди в отместку злым богам. пусть слёзы жгут обветренные щёки, и вместо слов - лишь вымученный стон, мой сокол, помни, жизнь имеет сроки, и все они короткие, как сон. и лишь в конце, у самого заката, мы вдруг проснёмся, будто в первый раз глядя на мир, а после - без возврата уходим, словно не было и нас. уходим, словно землю не топтали, не грели воздух, прошлое не жгли, секреты, тайны небу не шептали. и будто нас… совсем не берегли. так будь же ты, пока тропа ложится, мой ясный сокол, сильным и живым!.. всё то, что было, ввек не повторится, оно уйдёт, рассеется, как дым…
сожми мою ладонь в своей ладони, любовно поднеси к губам сухим, внимательно вглядись в меня, запомни таким, как есть, - счастливым и своим. но в тот момент, когда во мне тревоги утихнут разом, сокол, отпусти, оставь меня в пыли пустой дороги…
…а сам, иди, пожалуйста, иди.
…любить кого-то по-настоящему - значит, дать этому человеку право быть непохожим на вас.
…полная неизбежность всегда несет в себе нечто, примиряющее с собою.
Не подавай виду, что ты упал… Шакалы не упускают таких возможностей.
А иногда отец мне говорил,
что видит про утиную охоту
сны с продолженьем: лодка и двустволка.
И озеро, где каждый островок
ему знаком. Он говорил: не видел
я озера такого наяву
прозрачного, какая там охота! -
представь себе… А впрочем, что ты знаешь
про наши про охотничьи дела!
Скучая, я вставал из-за стола
и шёл читать какого-нибудь Кафку,
жалеть себя и сочинять стихи
под Бродского, о том, что человек,
конечно, одиночество в квадрате,
нет, в кубе. Или нехотя звонил
замужней дуре, любящей стихи
под Бродского, а заодно меня -
какой-то экзотической любовью.
Прощай, любовь! Прошло десятилетье.
Ты подурнела, я похорошел,
и снов моих ты больше не хозяйка.
Я за отца досматриваю сны:
прозрачным этим озером блуждаю
на лодочке дюралевой с двустволкой,
любовно огибаю камыши,
чучела расставляю, маскируюсь
и жду, и не промахиваюсь, точно
стреляю, что сомнительно для сна.
Что, повторюсь, сомнительно для сна,
но это только сон и не иначе,
я понимаю это до конца.
И всякий раз, не повстречав отца,
я просыпаюсь, оттого что плачу.
Жить вчерашним днём мне мешают сегодняшние цены.