Я каждый день зарок даю
Стать лучше, чище и мудрей
И, каждый раз благодарю!
За жизнь… я Бога… и …людей!
Спасибо всем… за то, что есть вы!
За то, что вижу… иногда…
С судьбой своей… сравненья метки…
У каждого… своя судьба!
Есть доброта вокруг… и злоба
Улыбки… слезы и любовь!
Всё это станет мне уроком…
Уроком жизни… вот вопрос…
С приходом сияния нового дня
днем меньше осталось у вас и меня,
ах, дни озоруют и век наш воруют
при свете ярчайшего в мире огня.
Она умела приходить неслышно.
Она умела слушать, не дыша.
Она гоняла воробьев по крышам
И знала, что у солнца есть душа.
Она ценила в людях однозначность.
Она любила жареный миндаль.
Она любила окна - за прозрачность,
И небо - за томительную даль.
Она любила звуки старых вальсов
И первые весенние лучи.
И не терпела - лишь холодных пальцев,
Пустого взгляда и слепой души.
Она любила прыгать на колени.
Она боялась потерять ключи.
Она играла в догонялки с тенью
От чьей-то непогашенной свечи.
Она любила греться у окошка
И наблюдать игру издалека.
Она навечно оставалась кошкой,
Боящейся гремящего замка.
Ценила - плохо запертые двери.
До дрожи не терпела суеты.
Она не знала счастья просто верить
И не спешила перейти на «ты».
Не потому, что страшно стать домашней
И провести под пледом краткий век:
лишь только перспектива стать «вчерашней»
Ее пугала в слове «человек».
Она ходила и искала всюду,
Не зная где, куда и как идти.
И только мысль: «Непременно буду!»
Ее вела по дальнему пути.
Среди людей, которых не любила,
И тех, кого не так легко забыть;
Среди мелькания бесконечных «было»
Она искала только «счастье быть».
И чтоб не потеряться в суматохе,
Не слиться с массой серою в одно,
Она не тех искала, коим плохо,
А просто тех, кому не все равно…
Отпускайте душу танцевать,…-
Тонкое запястье не держите.
Чтобы счастья всплески испытать, -
Музыке правленье уступите.
Пусть порхает, прыгает, кружИтся
В вальсе иль фокстроте, или танго…
Пусть сияет, пышет и лучится
В ритмах самой жгучей РИО-самбы.
Балериной, стройной и изящной,
В лёгкой пачке и с пером в причёске,
Пусть исполнит танец лебединый,
Невесомо вставши на носочки.
Пусть колышет бёдрами игриво
Под мотив восточный, обжигая.
И неистово пусть скачет вокруг пальмы,
Барабанов дробь перебивая.
Не держите душу на верёвке,
Не привязывайте к быту и заботам,
Пусть она танцует непрерывно,
Даже по дороге на работу.
У плиты, на даче или в ванной -
Наслаждайтесь музыкой повсюду!
Отпускайте душу, ради Бога
На такие танцевальные этюды!!!
И в суровом, мрачном, сером мире,
Где тоска соперничает с болью,
Станете поистине красивее
И зажжёте сотни душ ещё собою!
Отпускайте душу танцевать,
Тонкое запястье не держите…
И пока ей хочется порхать -
Этим чувством, люди, дорожите!
Культивирование тупости
Все россияне помнят времена, когда они смеялись над шутками Михаила Задорнова про тупых американцев. Зрители наполнялись национальной гордостью из-за кажущегося интеллектуального превосходства над невежественной и деградирующей нацией, смотрящих реслинг и поедающих биг-маки. И вот, с нами случилось то, что мы презирали - эпидемия тупости пришла в Россию.
Казалось бы - зачем государство поддерживает и еще старается опустить и без того низкий интеллектуальный уровень населения, ведь его экономико-промышленный, научный и культурный прогресс напрямую зависит от состояния умов сограждан? Отчего непосредственно в ту эпоху, когда у жителей планеты возникло столько средств и возможностей для образования и творчества, мы видим такой поток тупости в кино, в сети и на ТВ?
Но разберем все по полочкам.
Сначала примем очевидный факт - да, люди не любят думать. Шевелить мозгами - это в какой-то степени труд, расходующий энергию, а напрягаться людям лень. Нервное напряжение в голове вызывает усталость и дискомфортные ощущения. А поэтому вместо чтения умных книг или полезного созидания лучше посидеть перед телевизором или в Интернете.
Невежество и капитализм идут рука об руку. СССР шел по другому пути - население старались всесторонне образовывать, была создана одна из лучших в то время систем образования, советский народ был одним из самых читающих в мире (читали, правда, все подряд запоем, но это уже другая история), детей активно привлекали вступать в кружки радиотехников, конструкторов и пр. Однако, развивая просвещение, СССР подрубил сук, на котором сидел. Образованные и развитые люди не верили серьезно в идею коммунизма, и в нужный момент выступили против существующего режима.
Капиталисты же хорошо уяснили, что глупый человек гораздо полезнее для власти. Он не пойдет бунтовать, когда по телику идет его любимый сериал, эпизод «Битвы экстрасенсов» или «Камеди». Хотя его можно заставить ненавидеть власть, показывая ее мнимые или реальные преступления через Интернет и накачивая нужными эмоциями, но глобальную сеть тоже рано или поздно возьмут под контроль.
И здесь дело не столько в политике, те, кто стоят на верху экономической пирамиды понимают:
ЧЕМ БОЛЬШЕ ТУПЫХ, ТЕМ ПРОЩЕ НА НИХ ЗАРАБАТЫВАТЬ И ЛЕГЧЕ ИМИ УПРАВЛЯТЬ.
«Американские коллеги объяснили мне, что низкий уровень общей культуры и школьного образования в их стране - сознательное достижение ради экономических целей. Дело в том, что, начитавшись книг, образованный человек становится худшим покупателем: он меньше покупает и стиральных машин, и автомобилей, начинает предпочитать им Моцарта или Ван Гога, Шекспира или теоремы. От этого страдает экономика общества потребления и, прежде всего, доходы хозяев жизни - вот они и стремятся не допустить культурности и образованности (которые, вдобавок, мешают им манипулировать населением, как лишённым интеллекта стадом)».
Итак, чтобы людьми было легче управлять, их нужно отучить много думать. Мышление среднестатистического гражданина должно оставаться на уровне мышления подростка.
Как это осуществляется на деле?
1) Шаблоны и стереотипы значительно облегчают мышление. Чем больше в голове трафаретов и общепризнанных точек зрений, тем меньше простора для собственной мысли. Особое значение занимает мнение «авторитетов», выступающих в СМИ - артистов, спортсменов, политиков, телеведущих: если все время слушать их, то не придется трудиться над составлением собственного мнения.
2) Обыватель должен мыслить строго оценочно. Оценки должны носить категоричный, однозначный характер: вот это добро, а вот это зло; это хорошо, а это плохо; это белое, а это черное - третьего не дано, никаких серых оттенков и полутонов.
3) Чем по сути занимается гражданин, расслабляясь после работы перед телевизором? Получает эмоции и ржет. Юмористические передачи (а равно как и смешные картинки и видео, и «высказывания» в Интернете) занимают львиную долю досуга обывателей. Однако этот юмор не требует умственных усилий, в основном он плоский (как для детей), или пошло-туалетно-матерный (как вариант - «циничный», но тоже тупой). Лучший юмор для граждан, это так называемая «ржака» - когда какое-то неадекватное действие, не требующее раздумий, вызывает реакцию смеха.
4) На минимизацию привычки мыслить направлена вся многообразная индустрия развлечений - по 50 каналов телевидения в каждом доме, всевозможные шоу, торгово-развлекательные комплексы, бары, клубы и кафе, алкоголь. Чем бы народ не был занят - главное, чтобы не мешал.
Надеюсь, никто не будет спорить, что «Дом-2», передачи по ТНТ, сериалы и музыкальные клипы, а равно как и кликанье мышью в поисках ржаки или половой разрядки на просторах Интернета ну никак не развивают интеллект, а наоборот - подавляют желание шевелить мозгами.
Тупость, сексуальное поведение, агрессия и эпатаж прославляется в телешоу и комедиях. Там наглядно демонстрируется, как это весело и прикольно - быть тупым и неадекватным. Фрикам достается все внимание. Самый часто встречающийся образ в телешоу - это истеричный, капризный, гребанутый на всю голову человек, что ведет себя нарочито эпатажно и требует внимания к себе. Таким фрикам чаще всего хочет подражать молодежь - дабы тоже быть «не таким (-ой) как все», особенным, популярным. Но это «выделение из серой массы» чаще всего заключается в неадекватном поведении, причудливой внешности и странных манерах, но отнюдь не в умственных способностях. И, конечно же, для того, чтобы «не быть как все», обывателями тратится много денег на покупку «эксклюзивной» одежды, аксессуаров, гаджетов и прочего барахла (на что, собственно, индустрия и направлена).
5) Другой насаждаемый «тренд» - ненависть и презрение к окружающим (в том числе, кстати, за их «тупость»). Это подстегивает желание выделяться, приобретая больше статусных вещей. Чем больше индивиды презирают и стремятся унизить друг друга, тем больше они покупают, дабы самоутвердиться. Окружающие должны видеться как источник личного самоудовлетворения (во всех смыслах слова).
6) Гражданину неявно внушается, что смысл его жизнедеятельности - в демонстрации собственной значимости и постоянном получении допинга удовольствия (через потребление, просмотр различных шоу и покупки).
Будь крутым и больше покупай. Превозносись и получай больше кайфа. Телки, бухло, тачки, клубы, бери от жизни все - вот ваш девиз. Триумф ЧСВ и неиссякаемого потока эндорфинов.
7) Массмедиа должны поощрять и развивать в потребителях те эмоции и качества, которые помогут производителям различных товаров и услуг хорошо навариться.
Например:
- Алчность, жадность, стремление к халяве;
- Чувство превосходства, эгоцентризм, нарциссизм, чванство.
- Агрессия, стремление доминировать;
- Сексуальный инстинкт, желание выглядеть привлекательно;
- Желание выделяться, быть особенным, не таким, как все;
- Стремление быть модным, быть «в тренде», не отставать от жизни, чаще менять гардероб и обновлять вещи.
Такие эмоции и стремления в древних культурах принято считать низменными, и я с этим соглашусь. Люди, головы которых забиты подобным, все чаще напоминают стаи грызущихся животных, чем цивилизованное общество. Отсюда мы получаем разобщенных, равнодушных, жестоких друг к другу сограждан.
8) Конечная цель массмедиа - даже не столь отупление через развлечения, сколько формирование потребителя.
Идеальный потребитель должен быть уверен в своей исключительности, быть эгоистичным и самовлюбленным. Его «Я» и его хотелки должны быть в центре его вселенной. Поощряется не логическое, а эмоциональное отношение к происходящему. Желания человека должны затмевать его реальные потребности. Людей стремятся научить сильно хотеть новые вещи, даже когда в них нет практической нужды.
Идеальная масса - та, которая не станет обдумывать призыв, а сразу пойдет покупать, повинуясь своим желаниям.
Хаширазах-эфенди и другие
Нас встречали дядя Габдулла и папин троюродный брат Хади. Вышли с багажом на остановку, сели в большой автобус и поехали за город. Он довез нас до самого места, где жили наши родственники - в поселок Бильбиля, в сорока километрах от Баку. Поселок был большой, здесь до 30-года, говорят, было четыре мечети. Потом минареты разломали, две мечети отдали под школы, а из третьей и четвертой мечетей (они были рядом) сделали ткацкую фабрику, там ткали марлю, белую бязь, иногда махровые полотенца, все это продавали в своих же киосках.
Там, куда нас привезли, стояло несколько одноэтажных домов за высоким забором с большими воротами. Дядя Хади постучал в ворота, залаяли собаки, ворота со скрипом открылись, и со двора на улицу высыпала куча детей в сопровождении старого седого человека.
Когда папа с ним поздоровался и заговорил, а старик начал ему отвечать, оказалось, что я его понимаю. У этого деда, звали его Хажиразах-эфенди (мы, дети, звали его Хажи-бабай), приехавшего сюда из Башкирии уже давно, оказалось четыре жены, от них - четыре дочери и семеро сыновей и три внука. Они, как сейчас говорят, хорошо устроились, все работали в торговле, а еще у них был огромный сад, фрукты с которого эта семья выращивали для продажи за границу, и сами же вывозили - по морю в Иран и дальше.
Он и дядя Габдулла с дядей Хади показали, где нам жить. Это оказался отдельный дом во дворе рядом с еще несколькими другими, где жили семьи саратовских татар (как я потом узнала, всего Хажи-бабай держал 11 семей-квартирантов), с большой комнатой и кухней, с печами для отопления и приготовления еды. Во дворе еще была большая баня, водопроводные краны. Печи были и простые, топились дровами, и газовые, одна большая газовая печь стояла прямо во дворе, там же был тандыр для выпечки пресных лепешек - чурека. Хозяева еще подарили нам разную посуду, чтобы было в чем готовить. Мама прослезилась и сказала, что когда мы обживемся и начнем зарабатывать, то отблагодарим. Конечно, мои родители должны были платить за проживание в доме, и они платили, когда начали зарабатывать, но сколько - не помню.
Жизнь в Бильбиля
Там, где мы жили в Бильбиля, кругом были сопки, внутри которых был камень-плиточник. Он лежит слоями, добывать его можно с помощью простого топора и лопаты. Мы (я, Асия, Акрам) подносили эти камни, а когда папа приходил с работы, он складывал из них стены, скрепляя их цементным раствором - строил для нас дом. Построил уже почти половину, как ему работе на ногу упало бревно. Папа почти два месяца лежал в больнице, а мы за это время наносили большую кучу каменных плиток, из которых и достроили потом свой дом.
Стояла страшная жара, мы спасались тем, что пили без конца прохладный виноградный, яблочный и айвовый сок, который хранился в трехлитровых банках в подвале у хозяина. Там же много хранилось пересыпанных песком фруктов: яблоки, инжир, и нам разрешали их брать сколько угодно. Питались обычно большим количеством молочных продуктов: брынзой, творогом, варили бешбармак, пекли чуреки, жарили баурсаки, также как дома лакомились чакчаком, пили чай с медом. Здесь я впервые попробовала бананы - их в Баку привозили по Каспию.
А еще мы ели осетров, их тогда продавали много, и недорого. Вообще здесь так все перемешалось, что непонятно было, где татарская, а где азербайджанская кухня. Ведь татар в Баку тогда жило очень много - и из самой Татарии, и саратовских, и из других областей. И здесь мы уже не голодали, и у папы, и у мамы была работа, за которую они получали деньги - папа ездил в Баку на трамвае на какой-то мебельный комбинат, сестра Асия работала на сажевом заводе, мама на фруктово-овощной базе.
Удар за ударом
Но горе достало нас и здесь. Заболела черной оспой и умерла моя восьмилетняя сестренка Разия (а всего весной 1937 в нашем поселке умерли 13 детей в возрасте от 2 до 10 лет). Наверное, заразилась в озере Бильбиля, где купались все поселковые дети. Когда ее привезли из больницы, у нее на теле были черные пятна, и я ее вообще не узнала, а она ведь только четыре дня проболела. У нас объявили карантин, всем давали какие-то лекарства, делали уколы, и никто больше не заразился.
Из деревни пришло сразу три письма - от бабушки, тети Васили и от дяди Закира. Новости были такие. В ту зиму, когда мы уехали, был страшный голод. В нашей деревне умерли около ста человек, их складывали в амбары и весной хоронили в общих могилах по 20−25 человек, при этом почти у всех были срезаны куски мяса с рук, ягодиц, ног - похоже, что кто-то еще зимой это мясо варил и ел.
Четверть села разъехались, как и мы, кто куда. Лишь к маю стало полегче, когда откуда-то прислали зерно - по 1 килограмму на трудодень. Потом отсеялись, потом задождило и травы пошли в рост, людям, у кого не осталось коров, дали по теленку на семью, во дворах опять появилась птица…
А у нас все шло своим манером. Мы помогали семье Хажи-бабая убирать сад. Он был такой огромный, что в нем можно было заблудиться как в лесу, и охраняли его много людей с ружьями!
Мы только до обеда три машины загрузили яблоками, после обеда еще две, всего 160 больших ящиков. В саду была беседка для отдыха, дом для ночлега, была даже баня, а еще прохладный каменный подвал с большими бутылями с соком (я насчитала 9 видов), 12 больших деревянных бочек с вином, и на каждой написано, в каком году поставили. И ведь не у одного Хажи-бабая был такой сад - у много живущих в Бильбиля были большие сады.
Мы в саду работали тем летом четыре раза по четыре дня подряд, и я уже перестала считать ящики с фруктами, которые мы, дети рвали с деревьев и раскладывали в ящики, а взрослые грузили их в машины. Тем же летом над Баку часто стали летать самолеты - шли учения со стрельбой, по улицам маршировали военные и милиционеры с противогазами на лицах, и люди говорили, что это не к добру, скоро должна начаться война.
И тут нас сваливается еще одно горе - не проходит сорока дней после похорон Разии, как умирает другая моя сестра, Охра, от солнечного удара.
Я не могу найти таких слов, как мы все переживали, плакали. Похоронили Охру рядом с Разией. Папа сказал, что еще год побудем в Баку, заработаем немного денег и уедем обратно в Татарию. Все здесь было хорошо, и работа была, и еды вдоволь, фруктов, но страшно было от того, что часто умирают маленькие дети. У того же Хажи-бабая, как он ни жил богато, умерли трое детей от первой жены, у второй его жены умерли близнецы.
…И он схватился за кинжал
Шел февраль 1939 года, мы прожили в Баку уже шесть лет. Мы все мечтали поскорее вернуться в Татарию. Папа говорил, что скоро у нас хватит денег, чтобы дома построиться на новом месте, купить скот и зажить на славу. Мы потихоньку начали готовиться к отъезду. Домой решили плыть по Каспийскому морю на корабле.
Пошли слухи, что скоро в Баку начнут раскулачивать зажиточных людей, не пройдет это и мимо Хажи-бабая. Он стал втихомолку забивать скот, раздавать мясо по знакомым. Дал и нам несколько бараньих туш, и папа засолил их в бочки и спрятал в погреб, туда же спрятал посоленных осетров.
Как-то ночью мы проснулись от выстрелов. Оказывается, к Хажи-бабаю приехали милиционеры. Они искали его сыновей (как оказалось, у них был свой пароход, и они на нем плавали в Иран за контрабандой).
Усадьбу Хажи-бабая охраняли четыре большие собаки. Одна из них сорвалась с цепи и кинулась на чужаков, и один милиционер застрелил ее. А Хажи-бабай не стерпел и одним ударом большого как сабля кинжала (у него он всегда висел на поясе) снес этому милиционеру голову.
Хажи-бабая повалили на землю, избили, а затем надели на него наручники и увезли на машине. А в доме у него устроили большой обыск, папу и других квартирантов, живущих во дворе Хажи-бабая, допросили, где можно найти его сыновей. Никто, конечно, ничего не знал. Потом милиционеры объявили, что теперь у Хажи-бабя ничего своего нет, все государственное: и его сад, и дома, и бани, и скот. Они уехали, но в доме оставили засаду, все ждали сыновей Хажи-бабая - видать, сильно они навредили советской власти.
Еще через несколько дней прямо во двор Хажи-бабая заехали 4 грузовика, милиционеры загружали их добром, которое выносили из дома (ковры, сундуки, мебель, посуду. Во дворе в это время варилось на газовой плите мясо в двух больших кастрюлях - их тоже забрали, вместе с мясом). Младшая жена Хажи-бабая Эмина-апа очень громко плакала.
Потом милиционеры сказали, чтобы она собиралась и поехала с ними к мужу. «Возьми харчи для него» - сказали они. «А что такое харчи?» - спросила Эмина-апа, плохо понимающая по-русски. Ей сказали, что это еда. Я стояла рядом и все это слышала. Эмина-апа дала мне денег, сумку и попросила быстренько сбегать в магазин, купить чуреков, пряников, чего-то там еще.
Я все это купила, и когда уже подходила к воротам, увидела, что к дому едут на своей машине старшие сыновья Хажи-бабая Исламбек и Каирбек. Я закричала им, чтобы они уезжали. Они услышали меня и остановились. Я все рассказала, что случилось. Исламбек поблагодарил меня, и они быстро уехали. И больше их никто не видел, как и других пятерых сыновей Хажи-бабая, они как сквозь землю провалились. Скорее всего, они уехали за границу, потому что так же исчезли их суда, на которых они возили на продажу фрукты.
Живём в коробках, ограничены писаными правилами, вынуждены работать, чтобы получать необходимое, презираем друг друга… Сказка, а не жизнь…
Готовимся к голоду
Началась зима 1932−1933 года, какая-то малоснежная и ветреная. Школьная повариха Хадича-апа говорила, что это недобрая зима, земля вся черная лежит и потрескавшаяся от мороза, и потому лето тоже будет нехорошее.
В школу привезли большую елку, стали ее наряжать, а также готовить концерт. Когда я один раз пришла из школы, папа сказал, что надо будет пойти в лес, собирать желуди. «Зачем?» - удивилась я. Папа сказал, что надо готовиться к голоду. Вон уже скоро новый год, а снег еще ни разу не выпал. Такая же зима была в 1921 году, и тогда у нас вымерло полсела. А наша семья тогда (папа, мама, моя сестра Асия и еще восьмимесячный грудной братишка), спасаясь от голода, когда все припасы уже были съедены - и сушеное мясо, и мука из желудей, - и еще две такие семьи, заколотили свои дома, погрузилась на телеги и отправилась на Урал. Ехали в Пермскую область. Как в какую деревню заезжали, мама брала на руки грудного братишку, рядом шла маленькая Асия, они стучались в каждый двор, плакали и просили милостыню. Кто-то давал, а кому-то и самим есть было нечего. Так на 12-й день наша семья добралась до Перми. Но в город их не пустила милиция, там была холера. И тогда наши потихоньку вернулись обратно, как они тогда выжили, только одному Аллаху известно.
На следующий день мы - папа, я и брат Акрам пошли в лес, с собой взяли тачку, грабли и четыре мешка. В лесу снега не было, и под большими дубами толстым слоем лежали желуди. Мы спугнули диких кабанов, которые их с хрустом и чавканьем ели, и стали набивать мешки. Я раскусила один желудь, начала жевать, но мне не понравилось. А папа сказал, что желуди так не едят. Их сначала прожаривают в горячей печке, потом, когда они полопаются, шелушат и толкут в ступе. Потом прокаливают в горячей печке еще раз, а потом уже мелют на жерновах, смешивая с семенами лебеды, льна, конопли - у кого что есть, а можно еще добавлять сушеные семена конского щавеля, крапивы, лопуха и ревеня. Вот из этой муки потом и пекут лепешки. Молодую дубовую кору тоже сушат, перемалывают, смешивают с молотыми желудями и из этой крупы варят кашу на молоке. Пока папа рассказывал все это, мы набили желудями все четыре мешка. Папа даже снял с себя брюки, а сам остался в домотканых подштанниках, и брюки его мы тоже заполнили желудями. А всего в тот день мы за два раза привезли домой восемь мешков желудей и надрали много коры. И следующие несколько дней тоже ходили в лес и еще несколько мешков желудей и коры заготовили и насушили.
Но не только мы одни такие умные оказались - вся деревня подчистила все леса вокруг. Так же делали жители и соседних деревень, потому что люди боялись неурожая и голода.
На подножном рационе
Снег пошел только в январе 1933 года. Шел он всего часа полтора, но так и не накрыл черную землю - подул резкий ветер и унес весь снег. Потом снег выпадал за всю зиму всего еще два раза, и его также уносило ветрами. Пришла весна, она была сухая, дождь накрапывал всего пару раз. В мае начали пахать сухие колхозные поля, но из-за поднимавшейся пыли тракторов не было видать.
Когда сажали колхозную картошку, люди на лошадях в бочках привозили воду и поливали каждую лунку, также сажали ее с поливом и на домашнем огороде. А дождей нет и нет, стояла страшная жара. Пришлось картошку раз в неделю поливать. Когда она, наконец, взошла, поливали ее уже через день. Речка наша начала сохнуть. Но по берегам ее еще зеленели камыши, а так как в полях и на лугах вся трава выгорела, бедные колхозные коровы толпились у речки и ели камыш. Он был грубый, с плоскими острыми листьями, и от этого у коровы возвращались домой с окровавленными губами. Все, кто был свободен, выходили на полив колхозных бахчей. Скоро они зазеленели. Первый сильный дождь в том году пошел только в ночь перед моим днем рождения, 25 июля. Мне исполнялось уже восемь лет.
Жили мы тяжело, голодно, сена для скота не было, все луга выгорели под солнцем. Корову кормили запаренным камышом, сдобренным комбикормом (папе удавалось принести его с мельницы), уже начали снимать с крыш солому. Всех колхозных овец отправили в Казань на мясокомбинат, потому что кормить их было нечем. Люди подъели все свои колхозные припасы и начали бедствовать. Помню, когда по весне и в начале лета все еще было зеленое, мы, дети, вместе с мамой, рвали на огороде крапиву, ревень, лопухи, мама всю эту траву промывала, потом, ошпарив, мелко крошила, клала в казанок и варила, добавив туда молотые орехи или какую-нибудь крупу. Ну, еще молоко наливали в такой «суп».
Мы, школьники, с нетерпением ждали, когда начнется учеба, потому что в школе два раза в день кормили - утром и в обед. Хотя у нас была корова, куры, да что толку - с нас исправно начали брать сельхозналоги. Обычно утром мы сдавали все вечернее молоко, по деревне ездили специальные сборщики. За лето также надо было сдать с каждого двора по 100 яиц, по 3 килограмма шерсти.
Едем в Баку!
В колхозе на мясо пустили 30 коров - потому что их нечем было кормить, да и колхозникам нечего было есть. Нас в школе, правда, продолжали кормить: на завтрак каша, чай с молоком, кусок хлеба с повидлом, в обед мясной суп, на второе какая-нибудь каша. Пошел в первый класс и мой младший братишка Акрам (его уже учили на русском языке, а я как начала, так и продолжала учиться на татарском). Приближался новый 1934 год, но снега также почти не было.
Папа разжился двумя мешками муки - ржаной и пшеничной. Но все равно мы жили впроголодь, так как того, что нам давали на трудодни и своих продуктов, на семью из пятерых детей и троих взрослых (да еще родители всегда делились с родственниками, жившими беднее нас) никак не хватало.
Летом пришло еще одно письмо от папиного двоюродного брата Габдуллы из Баку (там же жили еще три семьи из нашей деревни, они уехали из Татарии еще в 20-е годы, да еще двенадцать семьей уехали в Чимкент и Ташкент), он звал нас жить в Азербайджан. Писал, что здесь много работы, хоть на заводах, хоть на овощных и фруктовых базах. Родители все чаще говорили на эту тему. Они понимали, что впереди нашу деревню опять ждал голод, работа за «палки» (так называли трудодни) и беспросветная нужда. Люди потихоньку начали разъезжаться кто куда. В соседней деревне полдеревни уехали в Самарскую область.
Как-то я пришла со школы, мама и сестра Асия в это время в мастерской ткали кули для колхоза из рогожи на станке, сделанном папой. Я переоделась и только хотела им помочь, как пришел папа. Он взял серп, сказал нам: «Бросайте работать!», и как полоснет лезвием по уже почти сотканному рогожному полотну, и разрезал его пополам. А потом разломал станок (он же был очень простым и деревянным), и порубил его на дрова.
Сестра с мамой закричали: «Ты что, с ума сошел?» А папа говорит: «Все, хватит, на днях уедем в Баку. Иначе все перемрем с голоду, еще и половины зимы не прошло, а у нас уже ни картошки, ни зерна…» Мама говорит: «На что же мы уедем, у нас ведь нет денег». Папа ответил: «Продадим корову с теленком - это будет нам на билеты, а двух баранов отдадим за справки (из колхоза тогда никуда без расчетной справки из сельсовета выехать было нельзя - потом по этой справке взрослым выписывали паспорта, детям метрики).
Как сказал, так и сделали. Продали корову с теленком, еще какие-то деньги собрали нам наши родственники, выправили документы. Это было зимой 1934 года. Собрались и поехали на станцию Нурлат на двух кошевках. 65 километров ехали полторы суток. На улице был сильный мороз, но нас, детей, накрыли тулупами и мы не мерзли.
В Нурлате мы всей нашей большой семьей в 11 часов утра погрузились в поезд. Ехали мы, как мне показалось, очень долго, а когда в окно вагона увидели много воды без противоположного берега, папа сказал, что это Каспийское море и мы подъезжаем к Баку. Поезд проехал через длинный мост, и мы оказались в городе. На вокзале было много людей, они мне все показались черными, не такими, как мы, и женщины были одеты в длинные черные одежды и их лица были закрыты черными же масками (потом я узнала, что это паранджа).
НЕ БОЙТЕСЬ … громких, …бойтесь ТИХИХ … С улыбкой НЕЖНОЙ … на лице. Что собирают ВСЕ УЛИКИ … чтоб сделать ВАМ … х@йню В КОНЦЕ.
От себя не убежать,
Еще и прошлое, вдогонку.
Я умолял тебя рожать,
Ты шанса не дала ребенку.
Мне с этой болью дальше жить,
А ты спокойно ходишь в клубы.
Мол сможешь ты еще родить,
Но в двадцать три, довольно глупо.
Ты упрекаешь в том меня,
Ведь не хотела ты детей.
Пожить хотела для себя,
В компании своих друзей.
С тех пор прошло не мало лет,
С друзьями вы давно не вместе.
Укутавшись в свой старый плед,
Лишь одиноко плачешь в кресле.
Ты не была невестой в платье белом,
Родное чадо не качала на руках.
Ты оглушаешь всех соседей ревом,
Что жизнь свою, ты обратила в прах.
А ты знаешь? Нет не знаешь,
Как безумно я люблю!
Вновь меня ты упрекаешь,
Просто, как-то говорю.
Что поделать так воспитан,
Только дело не в словах.
Метод есть и он испытан,
Всё в поступках и делах.
Здесь доказывать не надо,
Звёзды с неба не достать.
Быть с тобой хочу лишь рядом,
Жизнь свою тебе отдать.
Чтоб по жизни только вместе,
И делить всё пополам.
На двоих одно дыханье,
Небо, землю, море нам.
Нет конечно же не знаешь,
Это я мечтаю вновь.
Только в снах меня встречаешь,
Как печальна ты любовь!
Шагом марш в колхоз!
Скоро папа и старшая сестра стали ходить на работу в колхоз. Они и другие, кого записали в колхоз, строили ферму для дойных коров и загоны для лошадей. А для кошар и птичника материала у них не было, и потому овец и птицу пока под отчет оставляли у хозяев. И так незаметно наступил новый 1931 год.
Ближе к весне в одно из воскресений в мечети назначили общее собрание. На него пошли папа с мамой и старшая сестра Асия. Их не было до самого вечера. Первой пришла мама, вся измученная и заплаканная, затем и папа. И мы узнали, что в этот день из нашей деревни в район увезли 47 человек - тех, кто отказался записаться в колхоз. Мама нам еще рассказала, что папу предложили в бригадиры строителей, и за него все голосовали. Потому что все знали, какой он грамотный и спокойный человек и на все руки мастер. Папа знал русскую грамоту, еще до революции учился у одной русской семьи. Во время революции и гражданской войны он служил с 1917 по 1921 год, строил в Сарапуле бетонный мост через реку.
Как он рассказывал, всего их занято на этом мосту было 27 солдат. Однажды их очень сильно обстреляли из пулемета белые, и тогда 18 человек из них убили, а папе прострелили шапку. Мост этот они сдали этот за год и восемь месяцев - в два раза быстрее, чем планировалось, за это папу даже наградили какой-то медалью. И потому папа наш был уважаемым человеком. Сделали колхозными начальниками и двух маминых братьев - Сагдиевых Сахибуддина и Сайфетдина.
Как нас раскулачивали
Снова пришла весна. Уже закапало с крыш, на улицах стало грязно. Как-то папа приехал с работы и сказал, что ферма построена, и для нее вот-вот должны забрать скот у тех, у кого все описали, в том числе и у нас. И скоро к нам домой поздно вечером пришли шестеро - четверо военных и двое наших деревенских, братья из самой бедной семьи, в которой было 9 детей. Они жили на самом отшибе, у них дома не было даже забора, вот так они жили, без всякого своего хозяйства, всегда пасли чужой скот. А сейчас пришли забирать наше.
Один из братьев, его звали Муксин, потянул на себя с нас, маленьких, одеяло (мы, дети, все спали вместе на деревянных полатях под одним большим одеялом). Папа спросил, зачем он это делает? Муксин сказал, что теперь у них праздник, потому что они первыми записались в колхоз, и почему его дети должны спать почти голыми? А его брат, у него в руках было ружье со штыком, увидел на вешалке папину каракулевую папаху - ее папе прислали из Джелалабада в 1930 году братья, а нам - детские пальто и летнюю обувь. Он прямо штыком подцепил эту папаху, снял с себя свою старую дырявую шапку и бросил ее под ноги, и надел папаху.
Кроме того, у нас забрали из дома часы с кукушкой, один из трех самоваров, две перьевые подушки, фетровые «чесанки» с лакированными головками и галошами, пальто с каракулевым воротником, еще что-то, я все не помню. Все это связали в узлы, папа запряг лошадь, и они повезли наше добро в колхозную контору. Когда папа вернулся, то сообщил: завтра будут забирать в колхоз коров и лошадей, а маленьких телят и баранов оставят до лета, потому что для них пока нет места. И я случайно увидела, как папа, когда вечером вышел управляться по двору, обнял Звездочку за шею и молча плакал.
Потом он пошел на колхозное собрание, с которого вернулся уже поздно вечером. После ужина он рассказал, что ему поручили отвечать за кузницу и две мельницы - водяную и ветряную. Мама испугалась: «Как же ты один будешь на трех работах?» «Да ничего страшного, - сказал папа. - Как-нибудь справлюсь». А Асия рассказала мне потом, что за папу голосовала вся деревня, а председатели колхоза и райисполкома поздравили его.
Первый раз в первый класс
А колхоз уже вовсю работал. Доили коров, папа как бригадир молоко принимал и отправлял на сепаратор. Каждое утро специально выделенная машина с вооруженным охранником ездила по всем окрестным деревням - Альметьево, Новая Амзя, Русская Амзя, забирала сливки во флягах и увозила на маслозавод в Селенгуш. Там делали масло, творог и отправляли в Чистополь. Всех собранных у людей птиц - уток, гусей, кур отвезли в чувашскую деревню Турдалуф, там есть озера, вот там и построили птицеферму. А все, кто смотрел за птицей (туда отправили и мою 14-летнюю сестру Асию) жили там же, в специально построенном общежитии. Всего там работали 37 человек из нашей деревни. Мама для всего колхоза дома пекла хлеб, я ей помогала - смазывала формы, растапливала печь. За день мы делали по две выпечки хлеба. И нам в день на двоих выписывали 5,5 трудодней - полтора на меня, остальные на маму. Папа молол муку, дробил зерно на корм скоту.
Первого сентября 1932 года я пошла в школу (24 июля мне исполнилось шесть лет). У меня был красивый ранец, который мне прислали из Джелалабада наши родственники, на мне было красивое платье, в косах - красная лента, голову я повязала шелковой косынкой. Школа была в бывшем байском доме, на первом этаже - детский сад, куда я отвела наших троих малышей, а классы - на втором этаже, куда я и поднялась. Там стояли большие столы, скамейки, за которыми сидели много детей, некоторые были совсем большими - по 10−12 лет. Дети стали смеяться, когда меня увидели, такую маленькую. Рассмеялась и учительница. Это была двоюродная сестра моей мамы Марфуга-апа, она приехала из Казани.
«Как тебя зовут?» - спросила она, не переставая улыбаться. «Вы что, меня не помните? - обиделась я. - Вы в прошлом году гостили у нас, у вас еще две девочки-двойняшки, и я с ними нянчилась, когда вы ходили по гостям. Я помню, как их зовут - Рева и Люция».
«Конечно, я тебя помню, ты же моя племянница, - сказала учительница. - Но дело в том, что тебе еще рано в школу. Вот сколько тебе лет?» Я ответила": «6 лет». «Ну вот, ты еще совсем маленькая, иди домой». «Но я умею считать, писать и читать, меня папа научил», - продолжала я настаивать. «Нет, тебе еще рано», - сказала она и отвернулась к доске и что-то стала писать мелом.
Я вернулась домой вся в слезах. Папа как раз приехал с работы на обед. Он выслушал меня и даже не стал кушать, а сел на лошадь и поехал к директору школы Юнису-абый, который был его двоюродным братом. Его не было долго. Вернулся папа довольным. И пока мыл руки, сказал мне, что завтра я могу идти в школу - директор и учительница согласились принять не только меня, но и других моих сверстниц, которым не исполнилось еще семи лет - Гаршию, Минжамал, Гульжамал и Запару. Нас посадят за самую первую парту. Я от радости стала прыгать и смеяться.
Тетрадок у нас в первый год не было, и учительница на каждый урок давала всем по одному чистому листку бумаги: на первой странице мы писали то, что проходили в школе, на второй выполняли домашнее задание, а потом все эти страницы сшивали. Нас было восемнадцать учеников в этой новой советской школе, и учились мы на татарском языке, писали латинским шрифтом. А до этого дети учились в мечети, у муллы.
1. Тот, кто отменяет всё в последнюю минуту.
2. Тот, кто зовёт тебя тогда, когда ему что-то нужно.
3. Тот, кто говорит только о деньгах.
4. Тот, кто постоянно говорит «свою правду» о других людях.
5. Тот, кто считает, что он перестанет быть несчастным, когда ему что-то дадут - другие люди.
Еще сегодня утром я думала, что мы никогда больше не поссоримся!
А что мы делаем сейчас? Угадайте?
Правильно! Мы шлём друг друга ко всем чертям!
Жизнь - замечательная штука! Непредсказуемая…
Ты просто живёшь один
Так долго, что можно привыкнуть.
Ты сам себе господин,
Который не хочет проникнуть
В созвездия крошечных тайн,
Сплетаемых над судьбою.
И мир так легко вычитаем
Из бездны, что под тобою.
Ты просто летишь в никуда,
Не веря в немые пророчества.
Спешат за делами дела,
Чтоб только не знать одиночества,
Чтоб только не вырвался крик
И эхом не выдал пространству,
Что ты до сих пор не привык
К такому безумному царству,
Которое лишь до поры
Прельщает возможностью править.
Когда застучат топоры -
Уже ничего не исправить!