Давно не виделись:
— Как жизнь?
— С подробностями или покороче?
— Покороче!
— Если раньше в кофе доливал коньяк, то теперь в цикорий — водку!
Есть такая любовь на свете,
От которой мурашки по коже,
Когда любите вы, как дети…
Когда любите вы до дрожи…
И заботитесь вы друг о друге…
Ведь не выразишь все словами!
И проходят за раз все недуги,
А любовь подтвердите делами.
Есть такая любовь на свете.
Только вот встречается редко.
Когда любите вы, как дети,
Когда любите очень крепко.
Страх — ледяной сквозняк воображения.
В споре о том, что было раньше — курица или яйцо, я бы высказался в пользу петуха.
Многие люди думают, что за границей помазано мёдом, но на самом деле, мёдом здесь мажут только индюка на Рождество…
Прошла пора и вздохов, и конфет,
Амура крылья накладные в нафталине.
Иконою в углу чужой портрет
И брань твоя по адресу, и в спину.
И кофе утром каждый сам себе,
И череда вопросов, и ответов.
И мухи на окне в вине,
И должность в штате — выносить пакеты.
Шерше ля фам от могикан Парижа,
Моментум море золотым пером.
Энтомологии мух винных ниша,
Под мутным жизни треснутым стеклом.
Иду с пакетом мусора сквозь годы,
Привет соседка, как зовут тебя.
Сегодня очень классная погода,
На чай не хочешь пригласить меня.
Подставить другую щеку не трусость. Трусость в бессилии контролировать свой страх, нанося очередной удар.
Как же мне надоела вся преснятина жизни,
Нытье, шмотки, посуда, работа, болезни.
Разрешить бы себе из этого кокона вылезти,
Позабыв все «нельзя», ощутить жизни прелести.
Спозаранку на кухню несут босы ноги,
Ох, успею ли завтрак?! Мечусь, как шальная.
Одним глазом взгляну в окно на погоду,
Что одеть всем? На части свой мозг разрывая.
Отвечать на звонки, не послав всех куда-то,
Всё додумать за всех, для принятия решения.
Надоело везде и во всём быть солдатом,
И зависимой вечно от чуждого мнения.
Наваляться б в постели сладко, досыта,
И до одури б вдоволь, кружась танцевала…
Вот бы… и засмотрелась в окошко открытое…
Улыбнувшись, вздохнула мечтательно мама…
Только вряд ли смогу я без «доброго утра»,
Не смогу не налить чашку вкусного кофе.
Это счастье, пока ты нужна кому-то,
И быть хочется нужной до последнего вздоха.
И конечно я буду мотором, лекарством, жилеткой,
И добром заряжу, и слёз я впитаю немало.
Будет сын джентльменом, а дочь милой кокеткой,
Никогда не забуду, что прежде всего я — мама!
Что ж, бывает у мам минутная слабость такая,
Всё послать бы к чертям, сбросив груз свой тяжёлый.
Только Бог точно знал, им на плечи груз опуская,
Что за хрупкой натурой есть стержень, энергии полный.
Сверчок буравит ночь. Все спят в Сезаме.
На строгаче
два мотылька с печальными глазами
и ликом Че
на крылышках.
Наколкой на плече
лиса заплачет — рыжими слезами.
Дурак — ничем.
Таращится тарань на лучик света,
он мельтешит
в её глазнице. В лодке из газеты —
сентябрь спешит.
Ной складывает деньги… сигареты…
жуков, жирафов, старые кассеты…
Меня смешит.
Ракушечное днище пьедестала,
шершавый стих,
волнообразным почерком устава
забей на них!
Как больно вдруг…
Как тихо вдруг настало…
Не понимая как она устала…
У бомбы сердце тикать перестало.
Ich liebe dich.
Алеша после школы ждет еду:
— Мама, а недоношенные дети нормальные?
— Конечно. Сейчас с этим нет проблем. Их выхаживают и потом с ними все в порядке. Внезапный вопрос… ???
— А почему тогда если тебе говорят «недоношенный», то это оскорбление?
— А поди знай. А почему «собака» — это оскорбление?
— Ну я же не недоношенный.
— Ты переношенный, если быть точным. Ну и что? Ты же и не собака. А ведь могут назвать.
— Так почему так называют?
— Слушай внимательно. Сейчас будет откровение. Запомни, даже если не поймешь. Готов?
— Да.
(Отложил телефон, воззрился)
— Это — магия.
— Да ладно. Ахалай-махалай.
— Нет. Слова — настоящая магия. Смотри. От того, что человека назовут скотом, у него не вырастут рога и копыта, но если он про магию ничего не смыслит, то вполне может начать вести себя по-скотски: обзываться в ответ, плевать и топать невидимыми копытами. Другой пример. Допустим, человека назвали ну…
— Дебилом.
— Отлично.
— Конченым.
— Конченым дебилом. Прекрасный пример. Что происходит?
— Ему обидно.
— Ему обидно. Ему плохо. Его плющит. Он часто дышит. Красный весь. А почему? Его кто-то бьет? Нет. Ему больно физически? Нет. Но он страдает. Почему? Это слово заставило его страдать. Разве это не магия? Слова имеют волшебную силу.
— Ругательные?
— Все. Но ругательные — особенно. Это типа черная магия. Работает сразу, но часто с побочкой.
— А обычные?
— Все слова — магия. Смотри. Третий пример. Ты приходишь в ресторан. Спрашиваешь, что дают на обед? А тебе официант говорит: стейк.
— Ну и нормально.
— Да. Теперь та же ситуация. Ты спрашиваешь: что на обед? А официант тебе: жаренный кусок дохлой коровы, убитой током на скотобойне.
— Что? Это я не закажу.
— Но это одно и то же. Одно и то же блюдо, названное разными словами. Но твоя реакция будет разной. Одно и то же. А реальность меняется. Магия?
— Да.
— Это азы. Там дальше много интересного. Слова — это сложная магия. Ешь свою отбивную.
— Ээээ… Кусок дох…
— Нет. Ешь отбивную. Сеанс экспериментальной магии закончен.
И съел.
хорошая весть
что вкусное съесть
а ежели к месту
дороже лекарства
и коль от родного
то легче дорога
глоточек воды
уход от беды
хорошие вести
и места нет лести
поднимут с коленей
в борьбу вступят с ленью
подарят надежду
обнимут вас нежно
и веру с любовью
пребудут с тобою
Вы потеряны. Вы на взлёте
Обломали друг другу крылья.
По инерции вы живёте,
Напрямую идя к могиле.
Мир поделен на тех и этих,
Нарисованных чёрно-белым.
Вы внимаете звуку сплетен,
Обводящих ваш контур мелом.
Это кажется вам понятным.
Жить без крыльев — простое дело.
Этот голос внутри невнятный
Наконец молчит. Отболело.
Грохот и лязг, скрежет и свист постепенно утихли, оформились в монотонный, повторяющийся хрип, похожий то ли на движение пилы, то ли на поступательный ход пневматического насоса. Отныне этот хрип будет сопровождать меня всегда и везде — в Азии, Африке или в Америке — став одним из тех неизвлекаемых осколков, которые человек носит в памяти, стараясь не прикасаться к ним, пока они сами о себе не напомнят.
Снова август, и я снова открываю глаза, чтобы увидеть перед собой полупрозрачную гофрированную трубку, торчащую из-под простыни на соседней койке. Туман растает, я смогу различить фигуру девочки, её запрокинутую голову, горло, в которое трубка впилась, словно белая змея. Девочка мучительно дышит. При каждом вдохе раздается терзающий меня нечеловеческий хрип. Именно его я так долго принимал то за рёв автомобильного мотора, то за шум приближающегося поезда. Но именно он вернул меня к жизни.
Сегодня 7-е августа, второй день моего рождения. Я вышел из комы и угадываю в склонившемся надо мной пятне небритое лицо врача. Пятно разговаривает с другим пятном. Из тихого, с легким кавказским акцентом, бормотания в памяти останется только:
— Не куришь? Хорошо. Сердце молодое. Курил бы — не успели бы.
Вот и всё. Есть еще выцветшие обрывки фотографий, осыпавшаяся пленка ни на что не годной кассеты. Есть изнемогающий от жары Моздок, где мы дожидаемся отправки на Ханкалу, где я обливаюсь потом в телефонной будке, вызванивая редакцию. Есть заходящее над блок-постами солнце, провожаемое тягучей казачьей песней, что вдруг польется сразу из нескольких смежных с нашей гостиницей дворов. Есть груженая под завязку «Корова», сосредоточенные лица солдат и офицеров, черные глазницы Грозного, надвигающиеся на тебя из сетки полей и автомобильных дорог…
.
…Есть другое брюхо вертушки, в которое втолкнут носилки неделю спустя. Возможно, сознание просто дорисовало то, чего нельзя было увидеть. Есть вытащивший нас из ямы Олег Мещерягин — вот он в палате владикавказского госпиталя односложно пересказывает, что происходило после и до. Как нас выворачивало кровью на берегу Сунжи, как в зубы мне вставили палку, чтобы не проглотил язык, как «батон» мчал нас в Ханкалу чуть ли не под огнем, потому что вечером случился обстрел. Нет второго из тех, кто спасал — Олега Мурашова (я больше ни разу не встречу его). Нет Юрия Ильенко — омоновского командира, которого спасти не удалось.
Есть еще автобусная оставновка перед больницей, куда я выйду босиком, в халате, ошалев от услышанного, не веря ничему, рассчитывая выбираться самостоятельно, теряя по пути сознание. Есть военный госпиталь в Екатеринбурге, где буду лежать в одной капельничной шеренге с угасающими стариками-ветеранами и откуда сбегу на третий день с синими от уколов руками.
Есть друзья, в один миг переставшие быть друзьями. Есть дрожащий телефонный голос из-за океана, обещающий бросить всё и прилететь. Есть целая россыпь совсем незначительных фрагментов, растворяющихся в том, что с определенного возраста начинают называть пошлым словом «биография».
Есть вечерний выпуск новостей 8-го августа 2000-го года, в который я не попаду по одной единственной причине. В 18−00 чья-то невидимая ладонь вновь перемешает все карты, чтобы забрать жизни тринадцати пассажиров столичного метро.
.
Каждый раз, выходя из-под земли на Пушкинской, я чувствую в себе и эти осколки.
Гафт дал определение
неким своим знакомым
на человеческое деление
во время их жизни инфузорией.
Осень в городе…
Это желтые пряди листьев
На вымытом лице асфальта.
Осень в городе…
Это опустевшие речные трамвайчики,
Светящимися челноками снующие по Ангаре
И ткущие на ее черном полотне
Последний орнамент знакомой мелодии.
Осень в городе — это прохожие,
Поднимающие воротники демисезонных пальто
И руки деревьев со скрюченными пальцами,
Протянутые им в след.
Осень в городе — это чьи-то печали,
Осень в городе — это чей-то смех,
Осень из города скоро отчалит —
И поплывет над городом снег…
Осень в городе — не надо заклеивать окна:
Слышишь, слышишь? Слышишь шаги?
Осень в городе — дождя волокна,
Дождя, пришедшего к нам из тайги.
Осень в городе — улыбнитесь,
Гулкие капли руками ловя.
Осень в городе — в мокром свитере,
Осень в городе — это я…
Сижу на ветру в сквере
И дописываю намокающую страничку:
«Осень в городе…»