Милая Осень в платочке цветном,
Стоит на пороге и просится в дом.
В красивых сапожках, в пальто золотом.
«Ах, милая Осень, что ж делать с тобой,
Чуть-чуть я о лете своём погрущу
И сразу же в дом я тебя запущу…»
Всех офицеров, присутствующих на сайте, от всей души с профессиональным праздником!!!
, Честь офицерского мундира —
Для вас особые слова!
Особая в вас скрыта сила,
И слава вечная жива!!,
Здоровья всем и Удачи!!!
…Август бархатный, как крылья бабочки, как ночной шорох занавески, как лист бегонии на подоконнике.
Кажется, что он почти лишён смыслов.
Если бы не апрель, август был бы самым легкомысленным временем.
Но тяжесть созревших плодов тянет его к земле, делает более значимым и весомым.
Август прозрачен, его воздух проницаем.
Его звёзды ярче и ближе, чем когда-либо.
Они смотрят в тебя до самого дна, молча, словно глаза вечности…
Мне б коня, да просторное поле,
Что бы время пронзить стрелой,
Что б аллюром развеять то горе,
Что всё тащится за тобой.
Рассмеяться раздвинув эхо,
Чтоб содрогнулись небеса
И вонзиться молнией в небо
Сбросив горесть с земли туда.
Пошалить, порезвиться в волю
По счастливому небу скача,
Что бы вспомнил весь рай о боли,
От которой так стонет земля.
А ещё там оставить печали,
Грусть — тоску увезти с собой
И слететь в бесконечные дали,
В сад цветущий, родной, земной.
Пусть с небес к нам летят тоскуя,
Раем станет для них земля…
Мне б широкое, чистое поле,
Да на крыльях гнедого коня…
Самой мысли родиться намного проще, чем придать ей достойную огранку.
Со мной поступили непорядочно. Я пытаясь разобраться в ситуации с позиции «взгляд со стороны» понимаю, что у меня самой, так поступить с людьми не хватило бы совести, так, что следуя Её Величеству Логике, бессовестной оказалась именно Я…
Решение — стоит глубже копать или нет часто лежит на поверхности…
Мужчины-это Космос. А в Космос без скафандра выходить нельзя! Научитесь любить себя и скафандр нарастёт сам собой.
Что ж… Разлуки случаются не по одной —
ходят вместе, нерадостным строем.
Забирают людей и мечты заодно —
то, что было любимо тобою.
Отрывают кусочек открытой души,
оставляя пустое место.
Заполнять его грустью, мой друг, не спеши,
ведь другое куда интересней:
мы дорогами разными дальше пойдём,
впереди что-то новое будет.
Заживём, мой хороший. Ах, как заживём!
Нам ещё позавидуют люди.
Но мостов ни бояться не стоит, ни жечь:
каждый шаг на пути не напрасен.
Без разлук не бывает свершившихся встреч,
все прощания — к новому «Здравствуй!»
Ну, а раны на сердце затянет любовь,
вместо швов вдруг появятся… песни.
Заживём, как царапины. Да, заживём.
Не бояться — всегда интересней.
Или ты всегда будешь прав, или, наконец, начнешь зарабатывать деньги.
Из клюва, выронивши сыр, ворона обрела свободу слова.
В шестом классе меня подрядили на общественно-полезные работы. Я занималась русским с Юлькой Тумановой. В переводе с языка школьных эвфемизмов это означало, что я пишу за Юльку сочинения и пытаюсь вдолбить ей правила, которых не знаю сама. Дважды в неделю я переступала порог тумановской квартиры и оказывалась среди клонированных берёзовых стволов, ровных, как единицы в тумановской тетради. Родители Юльки очень любили фотообои.
И дважды в неделю меня встречала бабушка Тома Ивановна.
Она была не настоящая бабушка, а чья-то дальняя родственница. Очень толстая, с покатыми, как на портрете Гончаровой, плечами, производившая впечатление тяжеловесной бесшумности. Парадоксальное сочетание, но я не знаю, как объяснить это иначе. Когда Тома Ивановна появлялась в прихожей, казалось, тебе навстречу выплыл приветливый холм.
Холм брал меня за руку и вел на кухню.
В семье Тумановых у Томы Ивановны было лишь одно занятие: она готовила.
Господи, как она готовила!
На её котлетах хотелось жениться. Борщ было стыдно есть: он во всём, абсолютно во всём превосходил тебя. Блинчики с грибами могли довести чувствительного человека до депрессии: он понимал, что самое яркое событие в его жизни произошло и ничего прекраснее уже не случится.
Тома Ивановна двигалась по своей кухне как музыкант Дэнни Будман по пароходу «Вирджиния»: с легкостью, доступной лишь тому, кто родился и вырос в этих стенах. Однажды мне довелось увидеть, как она печёт яблочный пирог. Печёт? О, нет. Идея совершенного пирога, задуманного где-то в высших сферах, на моих глазах обретала материальное воплощение, а проводником этой идеи выступала Тома Ивановна. Она дирижировала всей кухней, от холодильника до штор, а вокруг нее закручивался безумный вихрь из ароматов, отрывистой перебранки венчика и кастрюли, драконьего жара духовки, блеска сахарных кристаллов… Оркестр не фальшивил ни в единой ноте. Я сидела на табуретке, поджав ноги, и меня омывало волнами увертюры яблочного пирога.
Всё-таки мироздание в проявлениях своего чувства юмора иногда заходит далеко. В семье Тумановых презирали еду. Юлька перебивала аппетит чипсами и маковой соломкой. Ее отец вполне мог довольствоваться покупными пельменями. Мать, садясь за стол, не раз повторяла с очевидным неудовольствием: «Опять на унитаз работаем!» — фраза, смысл который оставался для меня полнейшей загадкой.
Не знаю, что думала об этом Тома Ивановна и думала ли вообще. В детстве я могла бы спесиво назвать ее глупой, если бы уже тогда не ощущала, что категория интеллекта попросту не имеет к Томе отношения. Никто не пытается определить, умна ли плодоносящая яблоня. И какой айкью у холма, на котором она растет.
И вдруг Тома ослепла. Свет ей выключили сразу и навсегда. Никаких подробностей я, конечно, не помню, да и вряд ли они были мне известны. Просто раньше, когда я приходила в гости, на лице Томы сперва появлялось выражение радости, а затем глубокой сосредоточенности: она размышляла, чем меня накормить. А теперь всё стало наоборот. Сначала Тома напряженно сводила брови и наклоняла голову — пыталась по шагам узнать, кто пришел. А затем уже её лицо озарялось улыбкой.
Она упорно выходила встречать гостей в прихожую, и было мучительно видеть, как эта отяжелевшая, громоздкая, до нелепого огромная туша ползёт тебе навстречу по коридору с берёзками: крейсер, застрявший в узком русле реки.
Ее волшебный дар бесшумности исчез. Тома Ивановна задевала полки. Ударялась о шкафы. Роняла стулья. Она была похожа на неуверенный ураган, который несется на тебя, словно в замедленной съёмке.
До тех пор, пока не возвращалась на кухню.
Видя, как она готовит, я начинала подозревать, что Тома Ивановна всех нас дурачит.
Ножи.
Кастрюли.
Ложки.
Венчик.
Дуршлаг.
В кухне не находилось предмета, который не подчинялся бы Томиной воле.
Она доставала из шкафов банки со специями, не задумываясь ни на секунду. Отмеряла стеклянным стаканом муку, и если нужно было взять две трети, отсыпала ровно две трети. Точность и быстрота, с которой она разбивала яйца, резала овощи — точно строчила швейная машинка, — обжаривала мясо или замешивала тесто, ошеломляли. Я и раньше понимала, что Тома творит нечто необыкновенное, но теперь ее возможности обрели явственный оттенок чуда.
Лишь холодильник поначалу вызывал у нее небольшие затруднения, но и с ним они быстро договорились, что и на какой полке он будет хранить. Задержку в коммуникациях я списываю на то, что он был очень молод и, возможно, туповат.
Это, наверное, был первый в моей жизни случай, когда я увидела, как сначала человек создаёт свой мир, а потом мир хранит своего человека. И бережёт его в несчастье, и длит его до-бедственное существование.
Что осталось от плюшек? От драников и борщей? Ничего. Работа на унитаз, как говорила Юлькина мама, любящая фотообои с берёзками.
Ради чего Тома дирижировала своим оркестром? Ради идеального манника и лучшего в мире бульона? Близким было глубоко плевать на то, что она делает. Но мне хочется думать, что рано или поздно эхо каждой песни, пропетой с любовью, возвращается, и мелодия снова звучит вокруг замолчавшего певца.
В начале мая мы с Юлькой провели последнее занятие: она уезжала куда-то на юг, к родне матери. На прощанье Тома Ивановна вручила мне пакет «жаворонков», — мягких тестяных птичек с глазками из изюма. Я бездумно съела их один за другим.
И только на последнем споткнулась, представив, как незрячая Тома выкладывает каждой заготовке глаза.
Впрочем, потом всё равно его съела.
Он был такой вкусный, что хотелось петь.
Мы тратим время, а оно не ждёт…
В темноте, там где тонкие стены,
В переполненном зале сосудов,
Ждёт душа, что придут перемены,
Как от Господа ждут люди чудо.
И ночами, когда замирает
Вся округа под музыку лета,
Словно волны, она напевает,
Про любовь пару строк от куплета.
И предательски будит под утро,
Зазывая меня на свиданье,
К берегам, где в цветах перламутра,
Август манит кипящим желаньем.
Ведь нельзя без любви жить… и точка!
Сколько можно цепляться за ветер?
И искать что-то нужное в строчках,
Чтоб сказать, кто милей всех на свете.
Ну почему чтобы понять
Как была счастлива когда-то
Пришлось мне сотни раз упасть
Уехать, стОльких потерять
И с грустью, но как факт принять
Что точка это… невозврата ((