Конец лета -терпкость и сладость, переполненность какой-то безмятежной глубиной.
Ласковая рука августа взбивает воздух, перекладывает его медом, румянит яркостью томных вечеров.
И ночи расстилает самые бархатные, с крупными звездами, черничные ночи — вечный приют мечтателей и влюбленных.
С неба падают звезды, а с веток — яблоки.
И вечерами становится на душе так тихо и так спокойно…
В воздухе замирают облака и все несказанные слова. Хочется молчать и мечтать.
И любить кого-то далекого, не встреченного.
И любить близкого и родного, и подливать чай, и нарезать пирог, остро пахнущий яблоками.
Хочется плакать от переизбытка чувств, когда утомленное солнце, протянув тени сквозь янтарное марево, садится за еще летние леса.
Смотреть, замирая, как с ним утонет еще один летний день, один из последних, оставшихся, сладких…
И как в детстве распознавать в себе эту готовность к чему-то новому, свежему и неожиданному.
Когда рождается уверенность, что мир сделает новый оборот, и ты войдешь в него желанным гостем.
Войдешь как в Храм, войдешь как в Сад.
Август будет нежно держать в своих надежных объятиях, баловать и обещать, и любить, словно тебя одного, навсегда.
А потом осторожно поставит на ноги, такого разморенно-любимого и неслышно приоткроет дверь в еще неизвестное, но Кем-то уже подготовленное…
Скоро сентябрь волною накроет город. Жёлтой листвою осыплет дворы и парки
Багряным кружевом покроет проспекты… И тихой светлой грустью поселится в душе… ненадолго…
Станет светлее и прозрачнее небо… верхушки деревьев щедрое солнце осыплет золотом и прохладным блеском будет слепяще сиять сквозь редеющие кроны…
В парках станет тихо… Смолкнут детские голоса, опустеют резные скамейки на витых ножках и заалеют над ними гроздья рябин…
Разноцветным ковром под ноги лягут первые опавшие листья и заблестят серебром после ночного дождя маленькие лужицы.
Светать станет позже, а темнота будет наваливаться быстрее, впопыхах позолотит верхушки деревьев и быстро скроется за горизонтом, оставив на прощанье кроваво-красную полосу у кромки земли и провалится за горизонт…
Листья… Листья… Листья… утренние туманы и пар над водой от остывающей реки. В это время всегда так светло и грустно… и многое вспоминается, и о многом думается…
Ах, бабье лето… Так скоротечно…
Но пока оно впереди…
Т. Д.
Август надо цедить медленно, как грушевый ликер.
Наливать в маленькую рюмочку, отхлебывать по капельке, а сквозь рюмочку смотреть на солнце.
Августовские ночи надо разбавлять огоньками свечей, молоком, налитым в плошку для домового, мурконьем кота и стрекотом кузнечиков.
Августовские дни надо закладывать меж страниц книг, как закладки, чтобы потом вытряхивать их жар в промозглом ноябре достав эту книгу с полки.
И заклинаю вас, ну не вопите вы на всех углах «ой, блин, вот и август, вот и осень». Ну куда вы торопитесь? Остановите часы.
Пейте по капле.
Август… Вы только произнесите А_В_Г_У_С_Т!
Что слышится вам в нем?
Я слышу шум листвы… Слегка желтеющих на верхушках самых высоких деревьев… Шепот ветра в их кронах и вижу первые опавшие листики… Совсем немного, но уже есть.
Еще стоит несусветная жара и голуби плещутся в фонтане к ближайшего парка, но… как-то светлее становится с каждым днем. Уже чуть позже светает и вечер наступает быстрее. Наваливается неожиданно своими сумерками на плечи и приятно обволакивает прохладой. Небо звезднее, прозрачнее неземной… Космической красоты. И ночью, когда не спится, так грустно и радостно загадывать желания под этот сказочный звездопад…
Самые августовские цветы — георгины — уже запылали в скверах и палисадниках. Сначала несмелые такие… только самые первые, крохотные… только самые ранние…
Но скоро вспыхнут огнем самые яркие и самые крупные цветы — бардовые, розовые, оранжевые… и тогда уж совсем запахнет осенью…
А пока… Ну, а пока догуливаем лето… Его всегда так нам не хватает…
Т .Д.
Меня всегда неприятно удивляют те люди, которые занимаются стяжательством!
Хочется спросить:" Зачем? Куда столько?"
Ведь если душа твоя от этого гибнет, а она не может устоять от соблазна, это же очевидно. Для чего все это?! С собой в могилу не заберёшь! Но будешь ты сладко спасть и жирно кушать! А дальше-то что? Пресыщение, опустошение, раскаяние или равнодушие ко всему и всем! Не знаю, возможно, они скроены иначе и все эти мытарства им не страшны! Они, наверное, подобны копилкам, — пока не лопнут, никак не остановятся… Увы!
Удивительно, как порой мы бываем расточительны к своему счастью! Как невнимательны и холодны! А его ведь надо не только найти, его нужно оберегать и, конечно же, сохранить!
Пока мы пытаемся наладить свою жизнь, она ускользает от нас, как вода сквозь пальцы, незаметно и безвозвратно!..
И как бы мы потом не сожалели, но, увы, уже ничего не исправить!
Остаётся только лишь сожалеть о том, что понимание этого пришло так поздно!
Ах, как прекрасны глаза любимого человека!
Сколько в них красоты и гармонии! Сколько зарождающегося в душе, но ещё не высказанного искреннего обожания и тепла!
Они словно излучают трепетное, и вместе с тем, страстное чувство любви! Манят, зовут и погружают в состояние сладкой истомы!
Как было бы прекрасно, если бы влюблённые могли запомнить это состояние на долгие-долгие годы! Это же полёт нашей души, — та лебединая песня, которая помогает нам делать невероятные поступки и творить чудеса!
Шаг, наклон, изгиб змеёй,
Ты смотришь голодным взглядом,
Нет, никогда не буду с тобой,
Ты оказался редчайшим гадом.
Шаг, поворот изящный,
Мизинец на ладошке в сторону,
Мой шарм — он настоящий,
Боль свою отдам ворону…
Шаг, ещё один маленький шаг,
В пути попутчик найдётся,
Над головой реет алый флаг,
Счастье ко мне вернётся!
У многих людей нет в мозгах стоп-крана — .приходится давить на тормоза…
А они со второго, а то и с третьего качка… а то и совсем отказали.
Толи шланг лопнул, толи жидкость вытекла… Так и прут без тормозов хоть без колёс, зато в разнос…)))
…А я очень хорошо умею тратить то, что не умею зарабатывать.
- иz -
А жизнь пуста,
когда мечта,
мечтою остаётся,
не сделав шаг,
в ответ судьба,
тебе, не улыбнётся.
Герои не убивают.
Я хорошо помню, как я родился. Было тихое летнее утро, я лежал в капустной грядке и размышлял над тем, кто меня найдёт. Солнце поднималось всё выше, утренняя прохлада постепенно сменялась дневной жарой, но ко мне никто не подходил. Капуста в тот год уродилась плохо, листья у неё были хилые и тени почти не давали. Лежать становилось неудобно, но повернуться на бок я не мог, поскольку ещё не умел.
Внезапно на моё лицо упала тень. Я зажмурился и почувствовал, что кто-то поднимает меня за узел голубой ленты, которой была перевязана пелёнка. Я открыл глаза в надежде увидеть мою маму, но в этот момент солнце брызнуло мне в лицо своими лучами, и я снова зажмурился. Но и с закрытыми глазами я чувствовал, что кто-то несёт меня по воздуху. Мало того, меня начало мутить, потому что несли меня, постоянно раскачивая из стороны в сторону.
Наконец мне удалось, прищурившись, взглянуть вверх. Но маму я не увидел. Узел ленты был крепко зажат в клюве большой птицы. Аист — понял я! Его широкие крылья мерно вздымались, и я раскачивался в такт этим взмахам. Перед глазами мелькали небо, солнце, иногда крыло заслоняло их, но куда летит эта огромная белая птица, я не знал, впереди была неизвестность.
Постепенно мерное раскачивание убаюкало меня. Но окончательно заснуть не давал какой-то шум снизу. Повернуться я по-прежнему не мог, земли не видел, но слышал, что шум усиливается. Видно, аист стал уставать и опускался всё ниже и ниже. Шум стал разборчивее и оказался человеческими криками:
— Стой, куда!
— Отдай!
— Цыпа-цыпа!
— А ну, дай-ка камень!
— Ты что, с ума сошёл, ребёнка заденешь!
Мимо меня просвистела грязная палка. Крики снизу усилились, послышался шум борьбы. Аист, видимо, совсем выбился из сил, он летел так низко, что я стал замечать верхние этажи домов. Наконец, он приземлился и тяжело побежал, по-прежнему хлопая крыльями. Меня так подбрасывало, что стало совсем худо, и я уже собрался заплакать.
Но тут качка прекратилась. Аист остановился и положил меня на порог какого-то дома. Потом щёлкнул клювом, разбежался и тяжело полетел прочь. Я скосил глаза. Справа от двери, рядом с которой я лежал, висела чёрная стеклянная пластина, на которой большими золотыми буквами было написано «Магазин».
Шум на улице стих, слышались только шаги. Внезапно скрипнула открывшаяся дверь. На порог вышла полная женщина в белом халате, подняла меня и внесла внутрь.
За дверью оказался прохладный зал, в котором длинными рядами стояли маленькие детские кроватки. Некоторые были пусты, но большинство кроваток были заняты, — в них лежали спелёнутые младенцы, такие же, как я. Все они тоже были перевязаны цветными ленточками, только у половины младенцев ленточки были розовые.
Прозвенел звонок. Входная дверь снова распахнулась, и в неё буквально вломился поток людей. Стало шумно.
— Спокойно, граждане! — сказала женщина в халате, — Всем хватит! А вы, дамы, лучше готовьте деньги заранее!
Женщины встали в очередь, мужчины отошли к окнам, стало относительно тихо.
Не прошло и десяти минут, как меня купила моя мама. Вот и всё!
Дело было в Сальских степях. Снимался фильм о гражданской войне. Лето, жара под сорок, сухая степь, убийственное солнце. Сложная батальная сцена — белые атакуют, их косят из пулемета.
Директор фильма, как было заведено в те времена, договорился с ближайшей военной частью, и еще на рассвете на площадку привезли роту солдат.
Часа три их одевали, гримировали, вооружали. Потом ассистенты расставляли «беляков» в цепь, объясняли, как правильно падать, и что ни в коем случае нельзя смотреть в камеру.
Когда солнце начало припекать, прибыл режиссер. С удовольствием оглядел готовую к бою массовку и задал ритуальный вопрос бригадиру пиротехников:
— Ну что, Коля, можно начинать?
— Нет, конечно! — охладил его творческий пыл пиротехник. — Презервативов же нет!
Оказывается, главный «боеприпас» кинематографической войны состоит из резинового «изделия N2», в которое заливается красная краска и опускается маленький пластиковый электродетонатор с тонкими проводками.
Затем презерватив завязывается узлом и приклеивается пластырем к фанерке, которая, в свою очередь, приклеивается еще более широким пластырем на тело «белогвардейца» под гимнастерку.
В нужный момент нажимается кнопка, грамм пороха в пластиковом детонаторе взрывается, и сквозь свежую дыру в обмундировании красиво летят кровавые ошметки, а иногда даже дым и пламя.
— Я сколь раз говорил дирекции, чтоб купили презервативы, а они не чешутся! У меня же все готово, — завершил просветительскую речь пиротехник, указав на штабель фанерок, мотки проводов и бадью алой «крови».
Режиссер мгновенно вскипел и покрыл директора картины вместе с его администраторами массой слов, которые в те времена считались непечатными. Завершив все это обещанием немыслимых кар, он дал срок на доставку презервативов — десять минут.
Администраторша Марина, девица двух метров ростом и весом за восемь пудов, которая отвечала за подобный реквизит, мгновенно оказалась в студийном «уазике». «Уазик» сорвался с места и помчался в облаке белесой пыли к ближайшему городку.
Не успел притормозить возле единственной аптеки, как Марина уже взлетела на крыльцо. Очередь старушек оторопела, когда в торговое помещение ворвалась гренадерского роста массивная девушка — распаренная, красная, запыхавшаяся, словно бегом бежала эти несколько километров, на потном лице разводы серой пыли.
— Вопрос жизни и смерти!.. — воскликнула девушка, задыхаясь. — Я вас умоляю!.. Срочно… Пропустите, без очереди…
Бабушки испуганно расступились. Марина просунула голову в окошечко:
— Я вас умоляю… Вопрос жизни и смерти… Срочно… Сто штук презервативов!
Пожилая аптекарша, напуганная криками о жизни и смерти больше других, впала в ступор. Механически, как робот, она извлекла из нижнего отделения шкафа картонную коробку и принялась заторможенно выкладывать на прилавок пакетики, считая их по одному.
— Женщина! — возопила в отчаянии Марина. — Я вас умоляю! Считайте быстрее! Меня там рота солдат ждет!
Автор: Виктор Мясников