«Вы не бойтесь, боятся они и никогда сытая Америка и богатая Британия не начнут войну (имеется ввиду третья мировая); начинают войну бедные, несчастные, в чем-то ущемленные…»
И еще одна мысль его натолкнула меня на размышления: «Стоит потопить один эсминец, несколько тысяч американских матросов и Трампа немедленно отправят в отставку…»
Я провел ассоциацию и представил себе, что если у нас погибнет миллион российских солдат, то Путина в отставку никто не отправит, а большинство народа на следующих «выборах» опять проголосует за него.
Вот такие мы ребята… и как после этого нас не бояться?
Мама! Погоди!.. Не уходи!..
Хочешь, для тебя я сердце выну
Из щемяще-ноющей груди
Непутевого, плохого сына,
Что тебя от бед не уберег?..
И лекарства тут помочь не могут;
И меня нещадно судит Бог,
Тем, что тяжело уходишь к Богу.
Что теперь банальное «прости!»,
Не помогут слезы и рыданья…
В этот мир приходим погостить
И уйти к истокам мирозданья.
Мамочка! Родная! Мама! Ма…
Только ты меня уже не слышишь…
И на помощь мне пришла зима
Льдом сковать в душе пустую нишу…
Уважаю чертяка! Трамп Мужик! Мужик сказал мужик сделал. Хотя конечно и дебил. В отличии от «жёсткой позиции» страдающих правоведов с открывшимся энурезом.
Только включил проверить что там изменилось. От дебильного презрительного дикого хохота свалился с кресла и не могу до сих пор остановиться. Ожидал, не удивили. Слышу сопли: В рамках международных норм. Ну что за трусов обтекаем вместе.
Петров, расскажи всему классу, нам тоже интересно.
Тихо там, на галерке, сейчас рассажу.
Ладно, двойку пока карандашом поставлю.
А голову ты дома не забыл?
Завтра родительское собрание.
И роковое — ДОСТАЁМ ДВОЙНЫЕ ЛИСТОЧКИ.
Ну что, все готовы к Тотальному Диктанту?)
Теперь понятно, кто позировал Богу, когда он создавал Любовь!
Мне в черный день приснится
Высокая звезда,
Глубокая криница,
Студеная вода
И крестики сирени
В росе у самых глаз.
Но больше нет ступени —
И тени спрячут нас.
И если вышли двое
На волю из тюрьмы,
То это мы с тобою,
Одни на свете мы,
И мы уже не дети,
И разве я не прав,
Когда всего на свете
Светлее твой рукав.
Что с нами ни случится,
В мой самый черный день,
Мне в черный день приснится
Криница и сирень,
И тонкое колечко,
И твой простой наряд,
И на мосту за речкой
Колеса простучат.
Нп свете все проходит,
И даже эта ночь
Проходит и уводит
Тебя из сада прочь.
И разве в нашей власти
Вернуть свою зарю?
На собственное счастье
Я как слепой смотрю.
Стучат. Кто там?- Мария.-
Отворишь дверь.- Кто там?-
Ответа нет. Живые
Не так приходят к нам,
Их поступь тяжелее,
И руки у живых
Грубее и теплее
Незримых рук твоих.
— Где ты была?- Ответа
Не слышу на вопрос.
Быть может, сон мой — это
Невнятный стук колес
Там, на мосту, за речкой,
Где светится звезда,
И кануло колечко
В криницу навсегда.
Ты ушёл от нас так рано
Ты оставил нас одних
Почему-то не хватало
Нежных слов твоих
В этом мире ты нас создал,
Подарил ты нам семью
Ведь когда-то ты хотел,
Вырастить мою семью
Многого ты не успел
Прорыдав свою мечту
Ведь на свете много дел
Сложно жизнь преодолеть
Чтобы жизнь свою отдать
Но без папы очень сложно
Сложно жизнь свою создать.
Если лучшая битва та, которая не состоялась, то лучший коммент — тот который не написан. А вернее может быть и написан, но не отправлен)
Самое приятное чувство, когда ты хочешь что-нибудь залепить прям в лоб будущему оппоненту, спортивная и не очень спортивная злость переполняют тебя, пишешь искрометный текст, после прочтения которого адресату только и останется что застрелиться или плакать в уголке за плинтусом…
А потом бац — и не отправляешь его. Не публикуешь.
И так хорошо становится — будто избавился от чего-то обременительного и докучного…
К сожалению поступать так получается крайне редко. Слаб человек…
Осталось только взять и всё забыть!
Всё остальное вроде порешали…
Всё разорвать, а нет — так распилить!
На «до» и «после» встречи между нами…
Осталось только выбросить из снов,
И так, по мелочи, delete в мобильном фото,
Из сотни наших общих номеров,
Оставить только десять. И всего-то…
Осталось только удержать слезу,
Чтобы, как дура, вслед не разреветься,
И пережить душевную грозу,
Найти наркоз для раненого сердца.
Осталось только всё начать с нуля!
Казалось бы, ну что бывает проще?
И отыскать в толпе саму себя,
Которая тебя не помнит больше…
Я увидел её в абсолютно безрадостный день.
Был почти, что в депрессии, где же там радости взяться.
Вдруг мелькнула в подъезде холодном какая-то тень.
Я хотел подойти, но она так привыкла бояться.
Попытался погладить трясущийся серый комок,
Что от страха животного в угол привычно забился.
Почему-то сегодня пройти равнодушно не смог,
Пусть не с первого взгляда, но всё же, в неё я влюбился.
Я подумал, ведь мы одинокие путники с ней.
Значит, нужно теперь нам сильней друг за друга держаться.
Слышишь, Кошка, поверь, в то, что сверху нам людям видней.
Нам обоим с тобой надо выжить сейчас постараться.
Я забрал её в дом и уже не отдам сквознякам.
Отогрел и отмыл, как сумел. Накормил до отвала.
И она успокоилась, вновь доверяя рукам,
Засыпая, лизала ладонь и тихонько мурчала.
Нашей жизни совместной полгода сравнялось вчера.
Каждый вечер она терпеливо сидит у окошка.
Моя Кошка, ты — лекарь и мне не нужны доктора.
Я прошу лишь теперь об одном —
Не бросай меня, Кошка!
Обычный вечер, тихий ресторан,
Сюда приходит светская «элита»…
Здесь не махнёт бродяга свой стакан,
Вино из Франции в бокалы тут разлито.
Мужчина в возрасте привёл старушку мать,
Швейцар у входа онемел, как рыба.
Видать с кафешкой спутал, что гадать,
Сейчас нацедят по бокалу пива.
Пройдя по залу, сели у окна,
Собрав презрительные взгляды и ухмылки.
Накрыли стол, повисла тишина…
И каждый думал : — Во дают обмылки!
Сын нежно мать погладил по плечу,
И объяснил о каждом новом блюде.
Затем зажёг, как водится, свечу,
Тост произнёс, что всё прекрасно будет.
Весь зал затих, как будто опустел,
Вокруг пытались уловить хоть слово.
О чём болтают — всякий знать хотел,
Никто не видел раньше здесь такого.
Сын проводил старушку в туалет,
Заправил прядь у зеркала прилежно.
Пригладил стёганый поношенный жилет,
За столик усадил её неспешно.
Влюблённым взглядом он смотрел на мать,
А та краснела, всех вокруг стесняясь.
Ну как могла крестьянка воспитать?
На них косясь, тихонечко шептались.
Устав под вечер, он помог ей встать,
И взяв под ручку, двинулись на выход.
Мужчина в фраке вдруг решил сказать.
Поднявшись, произнёс: «А ну-ка — тихо!»
Преподнесли вы сыновьям урок
И подарили матерям надежду.
Хочу, чтоб всех, когда настанет срок,
Любили так же искренне и нежно!
Зал тихо встал и слёзы на глазах,
У всех невольно защемило сердце.
Стояло счастье в четырёх шагах,
А их осталось за закрытой дверцей…
Попробуй сам, не поскупясь добром,
К своим родным не опоздать с любовью.
Чтобы всю жизнь не вспоминать о том,
Как ты рыдал, склонившись к изголовью.
Чтоб не казнить о том, что опоздал,
Мог прилететь, примчаться, приползти.
Всех добрых слов при жизни не сказал,
А прошептал последнее «Прости!»…
Жена оставила меня с дочкой и попросила последить, чтобы малая в нашу комнату не заходила, так как там какие-то платья, которые она шила на заказ
Знакомый рассказывал про свою жену, ему около сорока, ей около тридцати, любовь. Три года вместе.
Недавно у нее была истерика со слезами, потому что они сошлись не девственниками.
Говорит, уткнулась в подушку и воет.
Я очень смеялась.
Мне знакомая про мужа своего рассказывает: «Сидим на диване вдвоем, смотрим телевизор, а я так его люблю вообще, что начинаю плакать. А признаться, что плачу поэтому — стыдно». И муж спрашивает ее, почему она плачет. А она смотрит в телевизор и отвечает: «Новости грустные».
А я такой человек, со мной надо сюсюкаться. Я умру без этого. И вот в пятый раз утром спрашиваю мужа, любит ли он меня. Для меня это как успокоить, как сказать: «Всё по-прежнему хорошо. Вокруг пиздец, но всё по-прежнему хорошо. Мы навсегда, а остальное — пусть». И муж решил пошутить, сказал вдруг, что не любит, конечно. И у меня внутри и снаружи как будто рухнуло все. Я вдруг на секунду предположила, что такое может случиться. А если нет, то зачем он так. И вообще, пусть соврет. Как? Этот нос, руки, ноги — были мои секунду назад, а теперь не мои? А чьи же? И еще миллиард мыслей. Они как будто всю свою жизнь ждали этого «конечно, не люблю» и наконец-то пришли плясать на моем трупе.
Я проревела тогда часа два. А муж сидел рядом, гладил по голове и говорил все это время: «Люблю, люблю, люблю, бл@ть, как же я тебя люблю».
Мы учимся на ошибках, однако жизнь не может состоять из одних ошибок.