Между травой и облаками
Пухово нежится туман.
Плывёт покой. И вязко манит
Седой черёмухи дурман.
Я не живу без сновидений
И без черёмухи в руках.
Упал туман, скрывая время.
Как взгляд твой светится в цветах.
В заброшенных, вне памяти, мирах
остались соль обид, печаль потерь.
Но было всё понятно. А теперь
для ясности и простоты и места нет.
И смысл утерян, будто жизнь — что
собеседник с неоткрытыми глазами.
Мы, может, виноваты всё же сами,
что так с готовностью ударов ждём в судьбе,
что-то, что нам печаль родит, мы полностью
нигде не брали — лишь в себе…
Печальных буден — сто.
Ещё удар — и нету дна печали.
Теперь мы захотим уже едва ли
взглянуть сквозь розовые линзы на ничто.
В рассвет не плывут твои вздохи — нет их.
Не слышно шагов перед утром твоих.
На завтрак не вышла ты быстро к столу.
И в холле нет туфель твоих на полу.
Ты — ветер. Ты — птица.
Тебе не сидится.
Сто тысяч друзей
Близ тебя веселится.
Где нежную ночь ты порхала. скажи?
Куда провожали твой трепет пажи?
Какую звезду ты пыталась догнать?
И нужно ли истину в ветре искать?
Ты — ветер, ты — птица.
Тебе не сидится. Сто тысяч друзей
Близ тебя веселится.
Вдруг сильно липы зашумели
Оставшеюся пегою листвой,
Зашевелился тёмно-жёлтый слой
Листвы под каблуком.
И полетели вдруг златой листвы метели,
Нелепо краткий ураган преддождевой
Качнул меня, дохнув пургою золотой,
Вскружившейся волчком. Стволы натужно заскрипели.
Ковёр зелёно-жёлтый под стопой
Осенне-влажною пахнул землёй,
Пробившейся через листву к дождям,
К ветрам ноябрьским ледяным. А ели
В последний раз вдруг хвои ароматом, как весной,
Насытили ветра. И дождь дневной
день в вечер обратил, темнея сам.
И ясен, тих будет всегда, когда бы не был вновь из памяти изъят.
Сегодня мы забыли шум.
Сегодня тихие дороги под тёплым солнца капюшоном ластятся под ноги.
Акации от зноя спят, соцветья жёлтые покорно
качаются под гулом пчёл, когда летят те труженицы к нам проворно.
И тихий день, и тихая трава нас лаской нынче одарят.
Такой устало-милый день — судьбы глава.
Дождь с фонтаном обручился.
Смех в слезу оборотился.
Нету воли. Гонит ветер
Вдаль всё лёгкое на свете.
И осталась только гиря
Сокрушительной потери.
Уплыл мой отважный кораблик бумажный,
глаза закрываю, и с ним уплываю,
и слышу как странно поток безымянный
мне шепчет устало, как снегом он таял,
как бурно он лился и с гор всё стремился,
и стачивал лёд, и нёсся вперёд,
как будто не помня, как нежился томно
он в тёмных лощинах, да в горных вершинах,
искрясь и сверкая, зимою не тая.
Периною снежной, холодной, безбрежной
он был до весны и дарил травам сны.
И вот всё несётся, вокруг камней вьётся,
журчит мне устало, что странно всё стало,
что слишком широкой вдруг стала дорога,
что тень берегов разошлась далеко,
а трав ароматы уплыли куда-то,
и вырос ручьёк в необъятный поток.
Теперь он — река. И она — глубока.
И так широка, что немеют бока.
И видимо вскоре к огромному морю,
она, вся сверкая, волну поднимая,
уже приплывёт, свой закончив поход.
Осенний лист.
Осенний дождь без света.
Опавший лес.
Забыта радость лета.
Холодный пляж.
Ненужные шезлонги.
Дождь-комуфляж
Скрывает горизонты.
Забыто всё!
Осенний холод свищет.
И сердце — лёд.
Глаза — надежд кладбище.
Теперь заснут
Наивные надежды.
Остывший сад
Метель обнимет снежно.
Холодный сон
Окутал дом секретов.
Осенний сон.
Забыта радость лета.
(Ответ на стихотворение Н. Овезовой «Письмо»)
Ну, здравствуй, любимый! Твой отпуск в Анапе
Без малого длится вторую неделю,
Как ты умудрился зарплату прошляпить?
Похоже, страдаешь один от безделья!
Панаму свою с неприличным названьем
Верни в магазин и купи комбикорму.
Матвей сменял порох на красные сани,
Чтоб внуков катать да поддерживать форму!
Тю, негра увидел! Ты, Сеня —деревня!
Они по лесам нашим бродят как месяц,
Учёные люди… Теперь ежедневно
На ясене ищут какую-то плесень.
Раз море, что лужа — поди, не утонешь
И вряд ли увязнешь, как летом в болоте.
Когда тебе Мишка, соседский змеёныш,
Сказал, что рубли там лежат в позолоте!
Зачем ты полез к неповинному крабу?
Неужто не знаешь о том, что он хищник?
И краб не корова, кусается слабо,
Поэтому мат после воя был лишним.
Давай-ка, любимый, пакуй чемоданы,
А то превратишься в большого тюленя!
Намажь только спину домашней сметаной,
Опять обгоришь. Не везучий ты, Сеня!
Были бы мозги, мысли нарастут.
Человек, который говорит о себе, в диалоге не нуждается, ему нужен слушатель.
Мы все живём по правилам и без,
Приносим в жертву собственные узы,
Чтобы отдать на растерзанье музы
Бубновый изначально интерес.
Мы все живём по правилам и без,
Тихонько копим на любовь обиду,
А сами ждём, не подавая виду,
«Дежурного» пришествия с небес.
Неделя лжи, трудов и преступлений
С неделей неоправданных надежд
Пересеклись, как под рубахой крест
На жизнью изуродованном теле.
Вот так мы и живём до воскресенья,
При этом навсегда уже забыли:
Ну вот за что ЕГО тогда убили?
Крестясь задумчиво в сомнении.
А Он приходит к нам, потупив взгляд,
И ждёт за дверью в утренней тиши,
А перед ним за дверью — ни души!
По выходным все наши души спят.
Сжигая все мосты до покаяния,
Так и живём «по правилам и без»…
По будням нам нашёптывает бес,
По выходным Христос стоит, в молчании.
Где найти мне заветную медную двушку,
Покрутить циферблат и набрать старый номер …
И рука пусть поднимет гудящую трубку
В полутёмной квартире хрущёвского дома…
Невесомость дыханья скользнёт, исчезая…
Докричаться пытаюсь. Усилия тщетны…
Перекрыты пути. Будто стенка глухая…
Вереницы годов и колонн километры…
Всё, что было — промчалось и не повторится.
Растворилось и скрылось в аллеях весенних.
И мелькают пред взором далёкие лица,
Размываясь в соцветьях лиловой сирени…
Аромат не даёт позабыть ту скамейку.
Поцелуи твои, шорох страстных шептаний…
Не хочу обнулять тот регистр и ячейку,
Где твой образ хранит эта долгая память…
Налетевшие мысли, мне сердце согрейте,
Искупайте волнами приятной нирваны…
Где найти мне монету (всего в две копейки!)
И услышать твой голос в хрипящей мембране…
Я знала всё: падения и взлёты
И зависти слащаво-лживый яд,
Как жизнь с душой сводила часто счёты
И пыль дорог, ведущих наугад.
Я знала боль предательства и слёзы
И как саднят подбитые крыла,
Как горечь от обид сидит занозой
И обступают дни печаль и мгла.
Я знала, как бросаются словами,
Желая побольнее уколоть,
Как не дает уснуть ночами память
И как страдал растерзанный Господь.
Я знала, как поют в полёте птицы,
Кочуя в чужедальней стороне
И как упасть, чтоб насмерть не разбиться,
Когда враги желали смерти мне.
Я знала, как судьба смешала ноты,
Мелодий звуки в хаос превратив
И как слетает с чувства позолота,
Когда играет траурный мотив.
Я знала, как готовят эшафоты
Любви, что псов цепных была верней.
Я знала всё: падения и взлеты,
Но становилась мягче и сильней.
На чувствительных губах не увидеть ничего, кроме губ.