Прощаю поздние звонки. Разбуженная ночью,
я воздвигаю из стихов венчальное построчие.
Стою в рубахе у окна, как девочка иконная,
в окладе улиц почерневших — случайная мадонна.
Прощаю «я не смог зайти». Зайти ко мне непросто —
приходится идти босым по буквам или звездам,
приходится царапать грудь о письменные тернии
и пробиваться тяжело сквозь клятвы и сквозь ветви.
Прощаю сумерки невстреч. В их матовом покое
молитвы пахнут, как снега, и обрастают смолью
чернильных маковых одежд, страничных белых платьев.
Молитвы пахнут, как снега, а снег — церковным ладаном.
Прощаю все, почти что все: затмение несбытого,
любовниц с мертвенным лицом, надрывные визиты,
отяжелевший телом взгляд, гордыню обнищавшую,
но равнодушия руки — всей кожей не прощаю.
Я вышла бы ночью, когда все звезды
не дальше, чем фонари,
а небо холстом художника создано —
безумного.
И горит.
Я вышла бы тихо, другим оставив
едва различимый след:
забытые песни,
закрытые ставни,
погашенный в полночь свет.
И я никому не сказала бы слова
безжалостно и легко,
как будто весь мир еще не именован —
от яслей и до венков.
Как будто никто мне,
никто не дорог,
как будто из всех листов
стихи не кричали, не звали хором,
как будто никто, никто.
Я вышла бы ночью со злой улыбкой —
господствовать и губить.
И кто-то тогда меня разлюбил бы…
Если бы кто-то любил.
Сколько бы я не думала, что реальностей много,
я каждый раз возвращалась к одному — это не так.
Реальность одна. Разделённая на множество разных жизней.
С разным окружением: от разрушенных домов до самого насыщенного люксуса…
Одна, как и то, что под ногами, как и то, что над головой.
И ты один со всем своим, как и тот/те, кто рядом.
Ты никогда не почувствуешь, как ветер дует кому-то в лицо,
и что он при этом ощущает, или думает.
Ты никогда не почувствуешь собственный поцелуй на его щеке…
Даже при максимальной похожести чувствований,
стопроцентных совпадений просто не бывает.
Это я к тому, что некоторые «жизни»,
даже обнимаясь, могут находится очень далеко…
недосягаемо далеко друг от друга и не знать об этом.
Наверное, есть какие-то «объединяющие» слова,
помогающие найти друг в друге маяки, якоря,
или же трещинку, в которую можно втиснуться
хотя бы краешком чего-то своего и почувствовать что-то такое,
что не чувствовал никогда — защищённость и счастье…
пусть даже от вторжения…
И всё же… всё, что происходит не с тобой,
это другая жизнь, которая, даже просыпаясь среди ночи
и слушая твоё ровнонеровное дыхание,
думает о чём-то своём…
… Я почему-то часто вспоминаю девочку,
сидящую на гальковом берегу и повторяющей раннему морю:
«Я так хочу, чтобы меня кто-то любил…»
Она ждала хороших новостей.
Так солнца ждут в полночное ненастье…
Когда, шурша, с ладоней площадей,
смывает дождь остатки слов о счастье…
Но новости всё время шли не те…
Она искала самых нежных грёз,
в бездушии бессонниц и раздоров,
сплетённых из усталых тайных слёз
и нервно-бесполезных разговоров,
унылых, точно мерный стук колёс…
Тик-так, тик-так… Спешил поток минут,
надежд её совсем не замечая.
Но верилось, что если, где-то ждут,
мечта придёт, как гость на чашку чая,
едва часы удачи круг замкнут.
Тик-так, тик-так… Безумно долгий путь,
и нет конца кружению земному.
Но может быть хоть раз, кому-нибудь
пройти его удастся по-иному…
Разбить часы ударом каблука,
чтоб выбраться за рамки циферблата…
Рассыпать на мгновения века,
приблизить ожидаемые даты…
Она вполне б сумела, но пока…
Ах, сердце — этот хрупкий метроном,
считающий мгновения до счастья.
Она ждала… Так солнца ждут в ненастье,
живя меж явью и чудесным сном,
оставив прочим беды и напасти…
Она ждала хороших новостей,
пусть новости всё время шли не те…
Иное отчего-то долго помнится…
В душе моей мучительный разлад,
коварная глазастая бессонница
с собой приводит мысли невпопад.
В стране потерь живут воспоминания,
тревогами разбуженные вдруг,
мне поводы подсказаны заранее,
опять разорван смысла вечный круг.
Пустые встречи кажутся знаменьями,
я в них ищу прочтенье прошлых снов.
И видятся сплошными откровеньями,
обрывки непонятных прежде слов.
Укрыло белым-белым снегом улицы,
как пухом пролетевших лебедей…
Фонарные столбы слегка сутулятся,
разглядывая крохотных людей.
Следами воробьиными отстрочены
пушистые сугробы во дворе,
и точно след болезненной пощечины,
алеет ярко солнце на заре.
Расчётливо-холодная незваная —
зима явилась с новой тишиной.
Запомнила осенние обманы я,
оплаченные внутренней ценой.
Спешат куда-то поздние прохожие,
решительно подняв воротники,
такие удивительно похожие,
размытые туманом двойники…
Чудные очарованные странники,
забывшие в морозы о тепле,
изгнанники, заблудшие изгнанники,
идущие куда-то в синей мгле.
Вернутся в марте главные желания,
я радость загадала наперёд,
она меня найдёт весною раннею,
в ладонь прозрачной каплей упадёт…
Но всё-таки, пока иное помнится,
в душе моей мучительный разлад,
коварная блудливая бессонница
с собой приводит мысли невпопад…
Милый мой, поверь мне, я всё слышу:
Как ты опираешься о стены,
Вздыбленные листьями афишек,
Взнузданные внутренней вселенной.
Как ты запускаешь руку в тело,
Ищешь сердце, потому что больно.
Слышу, как тебе всё надоело,
Слышу, как в тебе поднялись волны.
Даже как трещит кора земная
От удара о твоё колено,
Как ладонью рану зажимаешь
На виске, простреленном и бледном.
Вслушиваюсь в шёпот твой, в оттенки,
В эту приозерность, зазеркальность,
Вслушиваюсь в голос человека,
Подставляя душу благодарно.
Милый мой, звучи пока есть силы,
Милый, я боюсь лишь одного:
Вслушаться в тебя — и мерзло, стыло,
Жутко не услышать ничего.
Непохожесть друг на друга часто объединяет людей.
Любое чужое мнение легко бездоказательно опровергнуть своим!
Закатился в ладони вечер.
Я подула в него — не дышит.
Потому что дышать здесь нечем,
Потому что дышать — излишне,
Когда в голые плечи ночи
Одиночество вцепит пальцы,
Когда в каждой грядущей строчке
Только ветер свистит по плацу.
Тишины мне осталось — хватит
Залюбить её до восторга,
Тишина — это стыль кровати,
Тишина — это хохот Бога.
Мне всё кажется — я позднею,
Вечерею, слипаюсь в куклу.
Выключаю звенящий плеер,
Потому что не нужно звуков.
Потому что в моём халате
Вместо тела — печаль и ужас
Перед вечером, перед плахой.
Потому что мне ты был нужен.
— Так, дети, тема нашего сегодняшнего урока — восстание рабов в Древнем Риме. Восстание Спартака. Кто хочет нам поведать о нем? Егоров Костик? Давай, Константин, выходи к доске и рассказывай.
С последней парты поднялся взхлохмаченный и оторванный от каких-то своих дел подросток и осторожной, вихляющей походкой пошел к доске.
— Ну, восстание Спартака началось в Древнем Риме…
— Это мы уже и так знаем. Давай, не тяни, рассказывай классу. Тема же очень интересная.
— Ну, Спартак не хотел быть рабом и поэтому он поднял восстание, которое потом было жестоко подавлено. Вот как-то так.
— И это все? Садись — два.
— За что, Марья Ивановна?
— За то, что не выучил урок и за то, что тебя в этой жизни ничего уже не интересует. Даже восстание рабов в Древнем Риме!
— Марья Ивановна, а можно тогда вопрос?
— Давай, Егоров, только быстро. Мне еще полкласса допросить, то есть опросить надо. Четверть заканчивается, а большинство еще не аттестовано.
— Марья Ивановна, а восстание Спартака было санкционировано властью?
— Ты что дурак, Егоров. Как может восстание быть санкционированным? Римский режим к тому времени погряз в деньгах и разврате. Повсюду царила коррупция. Богатые богатели, бедные беднели.
— То есть все как у нас, Марья Ивановна?
Учительница задумалась. Она уже поняла, что Егоров начинает мстить за полученную двойку и собралась с мыслями. Засыпающий было класс проснулся и с интересом начал наблюдать за начавшейся дуэлью.
— У нас, Егоров, не все так гладко в обществе. Но у нас и нет рабов, поэтому сравнение с Древним Римом некорректно.
— А у нас даже Президент говорил, что он работает рабом на галерах. А офисный планктон — чем не современные рабы? А вот если бы Спартак жил в наше время — мог бы он поднять восстание и освободить этот офисный планктон от своих офисов?
В классе тот час поднялся шум. Одни были за то, чтобы Спартак поднял восстание, так как они за любую движуху. Другие утверждали, что сначала Спартак должен был получить в мэрии разрешение на восстание и только потом выводить народ на улицы.
— Тихо, тихо, — закричала учительница, поняв, что теряет контроль над классом. — В современном обществе все спорные вопросы решаются не силовыми методами, а на выборах.
Класс рассмеялся.
— Марья Ивановна, мы уже взрослые и все понимаем. Вам просто по должности положено так говорить, — сказал учительнице Костик Егоров. — А если по правде, вы как считаете, может современный Спартак поднять восстание против своих угнетателей?
— Вся проблема в том, Егоров, что в современном обществе никогда уже не появится такой герой, каким был Спартак, — тихо ответила учительница. Она подошла к окну и посмотрела на заснеженную улица с работающими на ней таджикскими дворниками. — Разве что каким-то попутным ветром его к нам занесет. Так, продолжаем урок. Восстание рабов было жестоко подавлено Марком Лицинием Крассом. Спартака по одной версии убили в последнем сражении, по другой распяли на кресте. Оставшиеся в живых рабы либо были убиты, либо вновь отправлены к своим прежним хозяевам.
— Но они хотя бы попытались что-то сделать, — сказал громко на весь класс Константин Егоров, но учительница ничего ему не ответила.
Под весёлые песни дудок,
Разжигая любовь в кострах,
Я сестрой твоей верной буду,
С тем же бесом стихов в глазах.
Разбуди в себе смех и лихо,
Отбезумствуй сейчас, когда
Смерть придёт — наши лица стихнут,
Отмолчатся на все века.
Милый, значит седлай пространство,
Пусть хрипит под твоей рукой,
На душе моей темной — царствуй,
Все калитки в душе открой!
А весной, когда всё звеняще,
На любом из краёв удержи
Нашу молодость и горячность
Нашу правду и нашу жизнь
Дальний мой, слышишь голос?
Это поёт тебе время.
Это взлетает голубь,
Вдруг превращаясь в термин
Святости или свиста
Радостного апреля,
Это когда неистов
Цвет голубой акварели.
Дальний мой, слышишь голос?
Это поёт тебе сердце.
Это когда глаголы
В нас начинают петься.
Это когда ты полон
Словом, и словом — пьян.
Дальний мой, слышишь голос?
Это пою тебе я.
Губы земляничные на лице берёзовом,
Я сегодня личная, я твоя художница,
Я твоя любовница, я твоя бессонница
С толикой мечтания, с долей несерьёзности,
С веером молчания — сколько нами сказано!
С вечером на плечиках. Снимешь? Я уставшая,
Я гуляла творчеством, по спине — мурашками,
Вдоль по одиночеству, будто безнаказанно.
Я листала книжные лица, небом полные,
Я твоя заступница, я твоя невнятица,
Нагулялась досыта и вернулась кланяться —
Приюти, мне ветрено,
Отогрей, мне холодно.
На том берегу небо было смертельно высоким,
вода была черной, как черной бывает тушь,
которой ты пишешь стихи. Я стояла сбоку
и слушала странный голос двух наших душ.
Ты угольной той, соленой писал поэму,
как будто вода долговечнее карандаша,
как будто вода божественна и несомненна.
Я слушала, что говорит мне твоя душа.
Тот берег безрукий нас обнимал собою,
раскинувшись белым телом назад и вширь.
Ты так поэтично стоял босиком в прибое,
я слушала крики чаек и крик души.
А чайки словно бы падали, падали выше,
в смертельно высокое небо над головой.
Ты им улыбался. И лишь тогда я услышала
о чем шепчут души и голос у них какой.
В смертельном том небе соленым поэмам длиться,
в смертельное небо нам падать, уйдя из тел.
Но кажется, я уже превратилась в птицу,
когда ты стоял у моря и тихо пел.
По сусекам ползала,
в закоулках лазила,
Нету свеженьких мыслей-
просто безобразие.