Все пройдет, как неясный на год прогноз,
Как прибой и отлив, как скала и глади.
Все бывает: но знать надо цену слез
И расти в высоту, на аврал не глядя.
Это кажется только, что сил уж нет,
Что добьет окружение, мир и взгляды.
Видишь, все еще в сердце не гаснет свет,
Значит, можно любить и смеяться надо!
Все настолько нелепо, до мелочей…
Все так просто, что даже смешно представить.
Твоя жизнь, словно связка больших ключей,
И лишь ты можешь в нужный замок их вставить.
Петр Крохоборов был в садике обычным ребенком. В школе — типичным хулиганом и троечником. В училище — рядовым студентом-разгильдяем. От армии он откосил, добыв справку о плоскостопии. Но грянула перестройка и Петр Крохоборов первый написал бестселлер «Как разбогатеть быстро для чайников!» На сегодня тираж этой книги перевалил миллион экземпляров, а доход Петра Крохоборова — от продаж, рекламы и интервью — грёбаная куча миллионов долларов. На своем памятнике он завещал выбить — Просто гений!
«Свет сгоревшей звезды не умрет ни за что, никогда…»
Параллельности злы — не пускают к себе просто так.
Ты вначале реши — вдосталь в сердце ли божеских сил
Не любить, не грешить, не грустить среди смирных могил.
«В колыбелях резных бесконечность в облатке души…»
Знаю ценность слезы… Обезболить — захочется жить.
Пусть глядят свысока, прегрешений закупорив яд,
Не дано им пока — ни познать, ни понять, ни принять…
Нет, останусь внутри и проситься не стану, хоть режь.
Не смогу не любить, не смогу без грехов и надежд
Облекаться тщетОй, увлекаться течением слов…
Не умрет ни за что свет сгоревших бесчисленных солнц…
В некоторых случаях, чтобы что-то исправить не надо дожидаться утра — может быть поздно.
Утро это чистый лист каждого дня, когда начинаешь все заново
Бился он башкой о стенку за какую то там Ленку.
Лоб весь в шишках, ну дела… Светка сразу бы дала.
Как это не парадоксально, но счастье и
Благополучие спутники разумных ограничений
Дающих меру во всем, а через неё гармонию
С миром.
Наивные и доверчивые люди ниспосланы
В нашу судьбу для проверки наших душ,
А как мы с ними поступим?
Истерить мы все умеем, не держа себя в узде. Некоторым помогает. Но не всегда и не везде.
Не важно что ты делаешь и что говоришь
Не сомневайся, люди почувствуют основу
Твоей души.
— Каждый думает, что он всегда прав, и только редко,
— Когда мы видим человека сомневающегося и
— Который может изменить свое мнение
Друг может быть один
— и тот способен предать
Уныние
— дело рук злобы
Самое милое — это целовать твою спину, гладить тебя, дышать запахом твоей бархатной кожи, шептать, что ты моя, слышать в ответ «твоя» и видеть, как ты нежно улыбаешься. Кто-то говорит, что со временем нежность куда-то уходит, но твоя нарастает как снежный ком, и часто накрывает нас обоих с головой. Всё, что я люблю в тебе я ни разу не встречал сразу в одной женщине: покорность, восхищение и уважение к мужчине, женственность, чувство юмора и понимающие всё чувствующие добрые глаза. Твоё спокойствие днём абсолютно противоположно твоему безумию ночью, и от этой сладостной перемены тебя я кажется давно сошёл с ума. Моя любовь к тебе — это наивысшее чистейшее чувство свободы и благодарности, которое не мешает жить, а лишь держит тебя за руку в любую нужную минуту. Твоя любовь ко мне — это ещё один жизненно важный орган моего тела, жизнь без которого уже нельзя будет назвать нормальной. В этом странном мире, который создает проблемы из ниоткуда, иметь возможность просто прийти и лечь к тебе на колени — БЕСЦЕННО. Не знаю даже, почему люди не ценят этого богатства.
— Попробую тебе объяснить, почему меня так раздражила эта пьеса… это непросто… Она лживая и слащавая. Никакой «тум-балалайки» больше нигде в мире нет. Это пошлый лубок. Есть растворившееся в мире еврейство, внесшее в мир современную мораль, опирающуюся на известные «десять заповедей», есть интеллектуальный очень напряженный образец существования в двухтысячелетнем гонении из страны в страну, и чудом сохранившийся маленький народ, который хочет оставаться еврейским и жить на своей земле — и имеет на это право, как и все прочие народы. И есть мощная сила, которая и по сей день жаждет этот народ уничтожить. Я ничего против Шолом-Алейхема не имею, но оставим в музее «Анатэвку», не о ней сегодня идет речь. Тем более что ее уже нет и больше никогда не будет… И все это я хотела тебе сказать, прежде чем ты начнешь заниматься этой постановкой. И я бы не стала тебе ничего этого говорить, если бы не верила в то, что театр и сегодня умеет говорить такие вещи, которые иным способом вообще не могут быть высказаны…
Макетов она сделала три, вложила один в один. Различались они только цветом занавесей. На четырнадцати шестах висели три слоя ткани, в середине каждого полотнища небольшой вертикальный разрез, совершенно незаметный на висящей тряпке. Первый слой — густо-красный, праздничный и тревожный. В конце сцены «субботней молитвы» Тевье стягивает с шеста занавеску, надевает ее на себя как плащ, просунув голову в разрез, и все остальные тоже надевают на себя эти красные импровизированные плащи, и они поют субботнюю молитву, про которую Нора уже знает, что никакая эта не субботняя молитва, а расхожая музыка, талантливо собранная из синагогальных песнопений и местечкового фольклора. Тут Нора вынула внутренний каркас: на шестах висел следующий слой занавесей, коричнево-охристых, и когда отыграется следующая сцена — со сватовством и свадьбой, плавно перетекающей в погром, — будут сдернуты и эти занавеси, и они преобразуются в дорожные плащи, и снова на авансцене толпа потрясенных евреев пропоет положенные горестные мелодии, а под слоем коричневым откроется последний, темно-синий… Нора вынимала среднюю часть макета, и оставалась последняя… Здесь играется финал: урядник сообщит евреям, что всех их выселяют из Анатевки, с колосников спускается лестница — и думайте про нее что хотите, в меру своей осведомленности. Можете считать, что это «Лествица Иаковлева» — евреи сдергивают с шестов последний слой занавесей, и набрасывают на себя эти небесные ночные плащи, и поднимаются по лестнице вверх, и исчезают там, на колосниках, а на темной сцене, в черном кабинете, остаются одни только шесты и ни одного человека — пустой мир, из которого ушел народ… А то, что при этом, уходя в небеса, они будут петь свои дурацкие куплеты — А не забыла ли ты сковородку? А половичок? А где кастрюлька, уздечка, подсвечник? — так это даже хорошо! Потому что контраст между маленькой, ничтожной жизнью со сватовством, замужеством, пятничной суетой, болезнью коровы, копеечными обманами, грошовыми хитростями, и великой драмой жизни человека, концом человеческого существования на земле и полным провалом неудачного замысла Господа Бога будет только ярче. И пусть туда, в небесную тьму, уйдут не только эти бедные фольклорные звуки, пусть… Шестая, Седьмая, Восьмая… и Семнадцатая, и Тридцать вторая, и обрывки Хорошо Темперированного Клавира, величайшего музыкального текста на все времена… В конце концов, все эти безумные и злые игры неразумных человеков и привели к генеральной репетиции конца человеческого мира, к Холокосту…
— Хорошо, Нора! Очень хорошо. Делаем! Я только не понял, что это за лестница Иакова, о которой ты говорила?
Нора взглянула на Берга с удивлением:
— Как что? Сон патриарха Иакова возле Вефиля. Ему приснилась лестница, по ней ангелы снуют вверх-вниз, а с самого верха лестницы Господь Бог ему говорит что-то типа — вот ты здесь лежишь, а я тебе объявляю, что земля, на которой ты дрыхнешь, тебе подарена, я благословляю тебя и все потомство твое, а в тебе и все прочие племена.
— Замечательный сон. Я почему-то его не запомнил.
— Я бы тоже проскочила, Туся пальцем ткнула. Не переживай, Ефим. Главное для нас — что Господь Бог всех благословил через евреев, всех поголовно. И если евреев из этого мира выгонят, неизвестно, сохранится ли благословение… — засмеялась Нора.