Самые надоедливые люди, во всяком случае для меня, — это: люди ограниченного ума и скептики; если первые надоедают тем, что с ними невозможно говорить на предмет, то вторые — тем, что всегда ставят свой скептицизм выше истины, отчего, делая любой предмет разговора также бессмысленным.
«Не убоись Бездны, ибо я есть бездна»
Ты так боишься растворяющихся дней
Или молчания у сонной переправы?
Есть время жить, есть время умереть,
Всё остальное — отсечение изъяна.
Минусовать способна только жизнь,
И не способна быть живою Вечность.
Всяк, приходящий — огненная речь.
Не расплескай, не убоись, ты — бесконечность.
Один лишь шаг от звука к тишине,
Одно касание от нежности до страсти,
И смотрит вновь в глаза бессмертья лесть,
И ветер рвёт обманчивые снасти.
Желания хозяин, тени раб…
Не приближайся к огненно-опасным…
Они сожгут тебя, без права быть причастным
К их огненно-безудержным стихам.
Они дадут испить лишь тень строфы
Того, что в них так искренне, так нежно.
Остановись там, где не бьется сердце,
Чтоб подле тишины его молить,
Его — трепещущее скерцо на ветру…
Его — причастие, анафему и нежность…
Остановись там, где способно сердце
Лишь искренне пронзительно любить…
Лишь там позволено о бренном говорить.
Copyright: Эдуард Дэлюж, 2017
Свидетельство о публикации 117111108380
Marginalis
…
Я слышал — мне шептали в ночь тебя,
Тебя шептали словно торопились.
И я забыл когда меня убили,
И вновь воскрес.
Всё падшее на землю не умрёт,
Язык любви, как сумасшедший дом,
Одержит нас и нами лишь спасётся.
Ближайших маргиналий звук собьется,
И вскрикнет слово и найдет перо.
Дельта апострофов в оранжерее тела
В твоей душе уже созрела…
Губами пробует Психея строки слёз.
Ты вычтешь нас из Своего Альбома
Гортанных алых невесомых…
И буквой не читаемой забьется
В предсердии твоём бездомный лес.
Там, где уже просрочен желтый,
Там, где уже прострочен алфавит…
Как меня звали… Я и сам уже не помню,
Но память всё отчетливей болит.
Кто мои белые безудержные строки?
Со мной иль без меня…
Танцуй где снег!
И руки полуголые и Боги…
Касания и теснота огня,
И руки полуголые и строки,
Запомните без имени меня.
Copyright: Эдуард Дэлюж, 2017
Свидетельство о публикации 117111808234
— Вы слышали: стоило многодетной матери дозвониться Путину, и Томский губернатор лично перед ней извинился за черствость своих подчиненных.
— А что насчет тех, кто не смог дозвониться?
— Всех переписали и отключили газ
— Поговорите с Рабиновичем. Рабинович вам все разъяснит.
— С каким Рабиновичем?
— С любым Рабиновичем.
Кто из живых знает меру сердцебиения?
Ноябрь бульваров небесного Иерусалима…
Выцвела в плаче по храбрым листва.
Постель великого одиночества…
Вновь пробует Создатель прочность своих «изделий»,
Пробует Свою тонко-прочную Власть.
Слышишь, какой аромат исходит от еще нераспустившейся розы?
Кто ты была ей на самом деле?
Кем я ей стану, когда она меня назовёт?
Господь держит вверх ногами книгу жизни…
Когда же приходит безвременье в Его сердце,
Он прячет розу в футляр,
Прописью, роняя на чьи-то страницы новый младенческий вздох.
Каждый из нас был им ранен, был ему равен.
Смотри, временник, как красива луна среди черных святых!
Шелковым путем кожи Бог выбирал имена
И муровал подкожно этому свету, этому трепету,
Золоту спиц и колец, этому блеску…
Почестью быть рожденным.
Ты ходила среди этих струн,
Верна тому, кто вернул.
Был тебе выбран жребий —
Ароматом растерянности в биении пространств,
Где струна покорялась смычку.
Знанию чуждо сомнение.
Мимолетные факты — грязь это грим,
Круг выдохов и вдохов,
Где сердцебиение — одна из сцен торжества.
Пой, флейта, пой!
В стыках темени и стоп,
Всем, что ты вносишь ночью в тесноту… пой.
Я, прошедший насквозь все твои вдохи и выдохи,
Я — твоя минутная вечность…
Ритмом, которым сдаешься ты мне…
Ритмом, которым я сдаюсь тебе.
Нет, не слушай меня, касайся…
Под языком моим в цветении имя твоё…
Воздух, который называется «помните»,
Там, где мир измеряется нашим сердцебиением.
Copyright: Эдуард Дэлюж, 2017
Свидетельство о публикации 117111807672
— Я учился в школе еще тогда, когда Плутон был планетой.
— Ничего, скоро Марс и перестанет быть планетой, а только шоколадным батончиком.
— Пятница-то опять ненастоящая!
— Это ничего. Зато понедельник начинается в среду
Для тебя, моя нежность рассвета,
На заре эти строчки слагал…
Неуемной душою поэта,
Имя милой губами ласкал.
Сердце бурей тревожно стучало,
Вырываясь из клети груди.
С предыханьем словам доверяя, я шептал-
— Говори, говори…
Не таи, боль и горечь обиды,
Недомолвок, растущий нарыв.
Мы теперь этой нежностью свиты
Навсегда себя в ней позабыв…
Не зови меня, другом и братом
Не терзайся, что время ушло!
Не волнуйся, мой Ангел крылатый, —
Не смотри на закате в окно.
Обнимаю тебя, моя прелесть
И губами ловлю каждый вздох …
Ты моя, светоносная Пери!
Упоительной жажды исток!
Фонарный столб в марках машин не разбирается.
— Ваня! Откуда у тебя на брюках этот светлый волос? — спрашивает жена.
— Ой! Наверное, в трамвае прицепился…
— А не имеет ли он отношения к твоей белокурой секретарше?
— Глупости, Инна, я всегда снимаю брюки…
— Шмулик, а шо такое гармония?
— Это, когда я — заведующий магазином, жена — бухгалтер, дочь — продавец, тесть — экспедитор, а теща — ревизор.
…так хочется поверить, что это понарошку,
за синью небосвода нет никакой земли
Стою у парапета, бездомной серой кошкой,
Изгнанницею рая, не знающей любви…
От крыльев только след (еще болит немного).
Здесь воздух непривычный,
Тяжелый и сырой
Громады серых зданий-
Как тени у дороги
Швыряет белой пеной прожорливый прибой…
… Я не смогу привыкать к чужим, хмельным постелям
И верить обреченно, что это лишь ночлег
Душа осталась в небе,
Земле досталось тело, —
Ночные диссонансы — не скромный пьяный смех…
… Я стану очевидно невидимой преградой,
Но алчный голос плоти найдет и стол и кров…
Парады сонных улиц, мельканье маскарадов,
Желание «любви»
И плата за «любовь».
Тупым толчкам под ребра, где тихо и беззвучно
Лишь память рыбьей стайкой взрывает жгучий спазм…
Ни холодно ни жарко , —
До омерзенья пусто
Мой безвозвратно падший,
Ты, все-таки не прав…
… мальчонка лет пяти, забавный, конопатый
Собрал в ладошку пух
И сжал его в горстИ
А я смотрела в след,
Зачем-то виновато…-
Вот все что мне осталось, —
От «неземной» любви…
Стою на берегу, как будто жду кого-то …
Глаза поднять боюсь, —
-Ты посмотри с небес, —
Мальчишка подбежал
-Вы, потеряли
тетя?
-Спасибо, добрый ангел!..
Оставь его, себе!
Чудеса, чудеса…
Ждут людские глаза,
Чтоб раздутый зрачок
Удивиться тем мог,
Чтоб от зрелища дух
В суете не потух,
Укрепился, ожил,
Возле Веры кружил.
Пусть обманут глаза,
Им вранье — чудеса,
Им иллюзия — свет,
Как Божественный след,
Как пешком по воде,
За людей на кресте…
И горят купола
Безответно дотла.
Вера где-то в зрачках,
А не в центре души,
В полутьме, сквозняках,
А не в тайной тиши.
Одураченный глаз,
Спотыкаясь о крест,
Лишь меняет окрас,
И не видит чудес,
Как сияет ручей
В переливах ветров,
Солнце сквозь грань ветвей —
Больше всех вместе слов.
Они есть — чудеса —
Под ногами, вокруг —
Это птиц голоса,
И в окно мокрый стук,
И рассвет, и закат,
И соцветия звёзд…
Это больше в стократ
Всех чудес не всерьёз.
Чудеса, чудеса…
Раз не хочешь о нас, значит, нужно о ком-то,
кто ни разу на нас не похож.
Например, о таких, кто зовет себя богом,
но не ценит себя ни на грош.
Они верят, что им подчиняется время,
раз оно на ремне под стеклом,
И они его тратят, так глупо и быстро,
что не помнят, куда всё ушло.
Миллионы чудес они свозят на свалку,
миллиарды для них не видны.
Те же птицы поют как-то слишком… бесплатно,
и, по сути, вообще не нужны.
Полевые цветы — не чета орхидеям,
в местном солнце нет лоска и чар.
Почему-то всё то, что являлось бесценным,
превратилось в обычный товар.
Они носят в сердцах бесконечные зимы,
потому что так проще прожить.
Онеметь ли, оглохнуть, а, может, исчезнуть
или где-то забыться во лжи,
Не смотреть, что вокруг, а идти по отметке,
потому что так кто-то сказал.
Если даже в душе заколочены ставни,
то логично, что слепы глаза.
Они строят соборы, чтоб кланяться свету,
но при этом не могут без тьмы.
У них наши сердца,
наши руки и лица.
Но, конечно же,
Это не мы.