Не налюбуешься, порой, цветком прекрасным.
***
Есть запах лилии, сражает наповал.
***
Сорвал цветок, и уколовшись, бросил.
***
Роса, испитая с цветка, быть может ядовитой.
***
Цветок убийцей может оказаться.
***
Из розы, лепестков, певцам — варить варенье.
***
Бутон быть может сексуальным.
***
Твои любимые цветы, — себе их и дари.
***
И полевой букет цветов расскажет о создателе.
***
Бывает нежный корень у цветов, в мороз умрёт.
Напыщенный мир фарисеев,
Пиющий кровь прихода своего,
В любой религии грехами преуспели,
Превысить дьявола нечистого всего.
О, Вавилон религий мира,
Блудница-женщина — с властями заодно…
Не может слыть она ведь без кумира;
Будь папа, патриарх, муфтий — одно…
Не называй отцом, кроме Отца Вселенной…
Мы часто забываем, кто Отец?!
Мы поклоняемся учениям тленным,
Чрез мудрость человека ждет конец.
Мы поклоняемся обрядам,
Мы поклоняемся святым.
За лжесвидетельством мы стадом —
Идем за словом мы пустым.
Вещам мы дарим все поклоны,
И к мертвым мы телам припали.
В храм не духовный — золоченый
Нас ложью демоны загнали!
Загнали всех праздным гулянием,
Оберткой веры завернули.
Затмили ладаном дыханье,
Чтоб в наслаждении мы уснули!
Обрядным непонятным словом
Нам заговором лечат слух.
Что ж до понятия нам Слова —
Нет, не хотим, чтоб мозг «опух».
Так мы поднимем взор на Небо —
Ведь это Храма купол есть!
Взглянем на лес, ведь — это стены,
Златое солнце, звезд — не счесть!
И с благодарностью в молитве,
Чрез сердце к Богу воззовем,
В душе сердечном мы излитии
Раскаянье в грехах все принесем.
И Сына Бога воспевая вместе,
Мы будем говорить о Нем,
Что на Земле все в Райском месте —
С Иисусом будем и с Отцом!
29 августа 2016 года.
(Исход 20:2−7)
Люди, как же в вере своей заблуждаетесь,
И твореньям земным поклоняетесь…
Без кумира вы жить ведь не можете,
Человеческое всё, но не Божие!
И по сути своей — вы язычники,
Многобожие давно возвеличили…
Ведь Будда, Христос, Магомед…
После них много войн, много бед.
И обряды свои вы поставили
Выше, а Закон вы оставили!
Говорил Иисус ведь же Сам:
«Поклоняться Отцу, а не нам!»
И земным вы святым мольбы просите,
А Создателя вы забросили…
Снова Библию опять почитайте,
Что Бог хочет от нас вы узнайте!
2 декабря 2014 года.
И видит бог, как я старался!
Толкнулся вверх что было сил
По правилам сгруппировался
Но чуточку недокрутил…
И нежно ангелы шептали,
Открыв увесистый замок:
«Не вышло сальто-бля-мортале?..
Добро пожаловать, сынок…»
В окно тихонько стучится май, нос и ладони прижав к окну, мисс Эл глядит, как ползет трамвай, спеша за бегом шальных минут. Цветные зонтики над землей парят и рвутся из чьих-то рук, дождинок мелких, жужжащий рой, со стуком падает на траву. Мурлычет рыжий домашний кот, какао в чашке и сладкий кекс. Мисс Эл идет лишь четвертый год, но нрав достоин больших принцесс. И в день рождения ждет гостей, подарки, сладости и цветы. Ватага шумных, смешных детей сломает розовые кусты. Так безмятежно и так легко, и даже тучи — хороший знак.
Мисс Эл ведет по стеклу рукой.
Часы негромко скрипят:
''тик-так''.
Тик-так.
В ладони падает мягкий снег и люди мимо спешат в метро. Мисс Эл, прижавшись к сырой стене, стоит и кутается в пальто. Декабрь в этом году суров и снег ложится, как белый плед. Но он принес первую любовь в ее семнадцать неполных лет. И зажигаются огоньки, корица, хвоя и мандарин. Шаги любимого так легки, но среди тысячи — он один. В объятьях крепких и нежных рук, мисс Эл смеется: ''такой дурак!'', и ''знаешь, я без тебя умру''.
Часы тихонько поют:
''тик-так''.
Тик-так.
Три одуванчика в волосах, (у сына точно ее глаза). Ему неведомы боль и страх, над ним — бескрайние небеса. У Эл в духовке сгорает кекс, весь дом на ней и забот полно. Жизнь — многослойный, занятный квест, а дни — насыщенное кино. Муж возвращается ровно в семь, (улыбка, ямочки на щеках), с букетом розовых хризантем.
Часы без умолку бьют:
''тик-так''.
Тик-так.
Опавших листьев цветной ковер ложится под ноги, в небеса вонзает башни свои костёл, мальчишек звонкие голоса галдят, несутся куда-то вдаль, врываясь вихрем на школьный двор. Сентябрь ветреный, как февраль, и парк притихший уныл и гол. Мисс Эл (перчатки, пальто и шаль), шагает, тростью считая шаг. Всё было. И ничего не жаль. В руках у внучки воздушный шар. Скамья у статуи, в тишине, присесть, немножечко отдохнуть. Старушка тихо зовет: ''Аннет, отдышимся, а дальше — снова в путь''. Осенний воздух тяжел и густ, и время вводит под кожу яд. Под хрупких листьев негромкий хруст, Эл засыпает.
Часы стоят.
Тик-так.
Эл просыпается нелегко, в глаза впивается яркий луч. А в небе — коконы облаков, и солнца диск, словно пламя, жгуч. Она не чувствует своих ног, а рядом — крокусы с небоскрёб. И горло не производит вдох, а сердце будто сковало в лёд. И вместо гибких, изящных рук — шесть лапок, тоненьких, как струна. Кричит, но не порождает звук, снаружи — вязкая тишина. И тяжесть странная за спиной, Эл вдруг неловко ныряет вниз. Так ветер сносит ее волной и раздается противный свист. Ей только кажется — это сон, нет ран и страха, и не болит. Над полем слышится тихий звон. Эл понимает — она летит. Десятки бабочек над землей танцуют — ворох живых цветов. ''Так значит, стала и я такой'', — мисс Эл играет своим крылом. И шепчутся все жуки в траве, скрипит их тонкий, писклявый смех: ''как будто спятила наша Эл. Ей снилось, что она — человек''.
Нет, все таки сжигает темный взгляд
Мгновенно превращая в пепел тело.
И правда, что в народе говорят
Таким глазам ты подчинен все цело.
Посмотришь раз, прощай покой и сон,
Да и не даст судьба второго шанса.
Встает рассвет багровый за окном
С каким то не здоровым постоянством.
Вздымает ветер пыль дороги ввысь,
Не пропуская свет звезды обратно.
Глаза такие забирают жизнь,
И могут возвратить, но не бесплатно.
Я падаю во взгляд, касаюсь дна,
Я полностью во взгляде растворился.
И, знаете, не велика цена,
Когда, как мальчик, в этот взгляд влюбился.
И я готов, готов платить сто крат,
Готов платить, чтоб ты взглянуть хотела.
И пусть меня сжигает темный взгляд,
Мгновенно превращая в пепел тело.
`
Я о том переулке, где пахло горелыми листьями,
что сжигались в преддверье зимы на ноябрьских кострах.
Хулиганское, светлое детство мазками искристыми
воскрешаю и помню, пока не рассыпалось в прах…
Пока жизнь, что клубится озоном тропическим плазменным,
не развеяла в памяти тоненький дым из трубы,
а на летнем дворе, пересытившись зноем и праздником, —
как мы вялили рыбу и как мы солили грибы.
Вспоминай меня, двор! Понастроены новые здания
там, где мамины мальвы на клумбах садовых цвели.
Здесь кружил-проникал в лабиринты мембран обоняния
насыщающий запах украинской чёрной земли!
Я — пацанка. Я центр той вселенной, что зреет в зародыше:
ноги босы и сбиты колени, в шелковице рот.
И зовут меня смачно «бандиткой» и Витькой — «поскрёбышем»,
и душа моя юная громко под вишней поёт!
Как взрывалась сирень после первого майского тёплышка,
и парил в переулке парфюм её, сладок и густ!
В том дворе до сих пор сохранилось «секретное» стёклышко, —
как душа у Кащея, зарыто под розовый куст.
Ненаглядная Ши, глубже, ровней дыши, гонимая злостью своей спеши по кишащей ночной тиши, по просторам моей души, не терпящей лжи, жалящей и сжимающей до тоскливости удушливой комнатенки. Не стесняйся: я поле шипящей ржи, ты волчица: путай, блуждай, кружи, рой мне ямы, сети крепки вяжи, влезь под кожу мне и держи, ты точила свои ножи — искры летели звонко. Я паршивая птица, несла тебе в клюве дурную весть, ты раздавлена — я уважаю месть, за одним столом нам теперь не сесть, и заваренной каши уже не съесть, если только не втихомолку. Ты ложилась мне в руки 2 тысячи снов подряд, шевелила губами, вдыхала щемящий яд, шелестела шелками, ловила шершавый взгляд, изнывала — да все без толку. Я сменил тебя на безмолвный миг, беспощадный жест, безымянный лик, шоколадных глаз безрассудный крик, ее тень, ее голос, скользящий блик, дивный запах, что въедается прямо в холку. Ты сжимаешь, ты давишь, скрипишь во мне, я тону то в мечтах о ней, то в вине, мне ни сгинуть, ни сладить, ни внять тебе: сумасшедшей, бездумной, колкой. Ты скользишь по сочной сырой траве, изгибаясь, танцуя, заледенев, замирая перед прыжком — как красивы глаза волчицы. Я тихонько смеюсь, подавляя стон, накрывая ту, кем ума лишен, я готов быть жалок, ревнив, смешон — только с ней.
Отомсти мне, Ши. Мне не спится.
Начну свой обряд… забывание…почему мысли невпопад… угасание…почему перед глазами твой взгляд… расставание…кстати, как тебе мой голый наряд… возбуждение…кстати, я говорила тебе, что коснуться меня любой будет рад… начну свой обряд расставание… кстати, я забыла сказать жизнь без тебя — это ад… но и чувства мои — это яд.
жизни не хватит, чтобы тебя прожить,
смерти не хватит, чтоб без тебя остаться,
что там какой-нибудь пропускной режим,
что там какие-то без пяти двенадцать,
но не хватает рук, чтоб тебя держать,
но не хватает слов, чтоб тебя лелеять,
горло застыло — словно в тисках; разжать.
силюсь хоть слово выцедить… и жалею:
нежностью небо выстелить — улетишь,
грежу возможностью сделать тебя счастливой.
утром приходишь в сны ко мне и молчишь,
я просыпаюсь и все без тебя красивое
мнится уродливым. я так скучаю, ну…
и оседаю глыбищей, монолитом.
я без тебя мгновенно иду ко дну
этой реальности. я без тебя разбита
мелко, в осколочки, цели и смысла — без,
даже в отделку не пустишь — лишь пыль пустая.
где-то в углу подвывает устало бес,
наши поэпизодники он листает
и сам не верит, что есть такая мгла —
отняли, нет, вернули, опять немилость…
где я, в какой стране без тебя жила?
где ты, в какой стране без меня любила?
…годы и годы вечной струей стремглав,
жизни не хватит, чтоб поквитаться, слышишь?
смерти не хватит, чтобы расстаться, став
друг другу родней, чем можно и даже ближе,
чем тут прилично среди этих вот землян…
трать меня, трать — я сдана на твои поруки.
нежность моя, отмени этот чертов кляп,
эти наручники так натирают руки…
жизни не хватит, чтоб на тебя смотреть,
неба не хватит, чтобы любить огромней,
что б нам ни выпало, будет всегда гореть
имя твое в губах моих…
— слышишь?
— помню.
Жила, любила и писала
Стихи для мужа своего,
В мечтах своих всегда летала,
Любила одного его.
Сердечко было чище злата
У милой странницы судьбы.
Ушла на небо рановато,
Устав от жизненной борьбы.
Тарас Тимошенко
Бессонница
Сон слетает, как пластырь с пятки —
Плоть беспомощна и бескожна.
Так же, наспех и ненадежно,
Я на сердце кладу заплатки.
И чего ни захочешь — поздно!
Есть ли смысл хотеть вдогонку?
Мне кровать без тебя — что шконка,
Без намёка на годность позы.
Эх, послать бы! — да нет оказий.
Позабыть бы тебя… — да не с кем.
Утро, будто хирург Вишневский,
Обработает раны мазью.
Попробуйте избавить от привычки,
Свое больное сердце-не любить.
И сделать это просто и обычно,
Все разорвав и прошлое забыть.
Попробуйте сказать себе -Сумею.
И дверь свою тихонечко закрыть.
Не думать и уйти от сожалений.
Собой владеть — обидчиков простить.
Вы скажете — все это тяжело!
И в жизни все не так — как нам хотелось.
И опустив свою печаль на дно.
Встречаем мы, уставшим — нашу зрелость.
Любовь — она способна сделать всё.
Построить в нас великое, святое.
И сжечь мосты связавшие в одно.
Привычки наши, мысли и устои.
Нельзя себя за это упрекать.
Не мы её придумали для нас.
Гораздо проще, что-то разрушать.
Чем вникнуть в боль- давно изжитых фраз!
У лжи всегда, всего одна дорога
Один кривой по закоулкам путь.
В ней нет лица, которых слишком много
И совести, пожалуй, ни чу-чуть.
В ней нет добра и даже оправданий
Одни слова в которых только ложь
Она не знает боли и прощаний
Которые нечаянно поймешь.
Она всегда твердит одно и тоже
Что думала, не знала, не ждала.
И задевая- вдруг тебя по коже
Опять её прокатятся слова.
Слова, слова и нет им остановки
И нет конца туннелю твоему.
Ложь очень часто вьет из нас верёвки
И мы её заложники в плену!
Я не твоя… Почему ты меня потерял… душу поджёг… и как Ганди по мыслям развеял… равнодушием выжег… останется лишь в памяти глаз моих хамелеон… когда была нежна… они светились для тебя как неон… Мысль теперь одна… не он… не он. Ты так и не понял… я не твоя… и твоей не была… я просто одна… навсегда…вероятно МЫ -не судьба… Уже никогда.