В доме штормит.
Души летят за борт,
только мужчина смотрит все так же чутко,
он говорит:
«я буду приглядывать за тобой,
чтобы всегда успеть подать тебе руку».
Волны все выше, стаей своих горбов
рвут паруса.
Солнце в окошке тонет.
Он говорит:
«я буду приглядывать за тобой,
просто на всякий.
Знаешь, мне так спокойней».
Слышится крик.
Кажется, я кричу,
кажется, зло,
кажется, даже грубо.
Он говорит:
«Нам бы тепла чуть-чуть».
Он говорит шепотом прямо в губы.
Черное небо.
В небе не бог, а бой.
Черная я — словом палю из ружей.
Он говорит:
«я буду приглядывать за тобой
даже тогда, когда стану тебе не нужен».
стихи, стихи, вы мало весите, но как огромны на краю,
и я целую том поэзии, как будто библию свою.
Как зябко, огромно и точечно
он смотрит в меня со страниц,
как будто вся я жду на кончиках
почти что девичьих ресниц.
Мне светел он даже рассерженным,
мне больно, когда он бледней,
но я — нелюбимая женщина,
взметнувшая шелк его дней.
Взметнувшая, разволновавшая,
а жил — ни о чем не жалел,
грешил понемножку не тяжкими,
любил потихоньку и пел,
не знал той тревоги задушенной
за как бы чужую меня,
а встретил — и сразу обрушился,
осекся, клянясь и кляня.
Мы оба больны и нелечены,
мой неизлечимо прямой,
пусть я нелюбимая женщина,
но любящая, боже мой!
И словно бы юным крещением,
и словно бы царствием душ
прощения, только прощения
за все у него попрошу.
Прости мне свой взгляд недоверчивый,
прости, что курил у окна,
прости мне неузнанность вечера,
в котором нет места для нас,
прости меня глупую, сложную,
прости непрешедший трамвай,
прости, что покой растревожила,
прости, что жива
Не отпускай руки моей,
Держи ее в своей ладони
Среди врагов, среди друзей,
Она надежный щит от боли.
Не отпускай руки моей
В туман, мороз, жару и ветер,
Сжимай так крепко в темноте
Как будто ты один на свете,
Не отпускай моей руки,
Как будто всем на свете в тягость
Меня от пропасти спасти,
И лишь твоя рука осталась…
И попрощавшись у дверей,
Сулящих долгую разлуку,
Не отпускай руки моей
Еще одну… одну минуту!
И на прощанье слов любви
Не пожалей дать у порога.
Не отпускай моей руки…
Так это много… и немного.
И попрощавшись у дверей
Не отпускай руки моей.
В мире где всё продаётся,
В мире где всё покупается,
Ценника нет лишь у гордости,
За деньги — не раздевается.
В мире где всё из фальши,
В мире где всё из подлости,
Верность — продукт редчайший,
Без штампа о сроке годности.
Ломятся полки от лести,
Яркие фантики жадности,
Бонус в нагрузку с местью,
Без сдачи пакуют Вам жалость.
Совесть с любовью пылятся,
Помечены «брак» маркером,
Даже никто не стесняется,
Честность продав супермаркетам.
В мире где всё продаётся,
В мире где всё покупается,
Жизнь превратилась в РЫНОК,
Увы, ничего не меняется!!!
Прощаю поздние звонки. Разбуженная ночью,
я воздвигаю из стихов венчальное построчие.
Стою в рубахе у окна, как девочка иконная,
в окладе улиц почерневших — случайная мадонна.
Прощаю «я не смог зайти». Зайти ко мне непросто —
приходится идти босым по буквам или звездам,
приходится царапать грудь о письменные тернии
и пробиваться тяжело сквозь клятвы и сквозь ветви.
Прощаю сумерки невстреч. В их матовом покое
молитвы пахнут, как снега, и обрастают смолью
чернильных маковых одежд, страничных белых платьев.
Молитвы пахнут, как снега, а снег — церковным ладаном.
Прощаю все, почти что все: затмение несбытого,
любовниц с мертвенным лицом, надрывные визиты,
отяжелевший телом взгляд, гордыню обнищавшую,
но равнодушия руки — всей кожей не прощаю.
Я вышла бы ночью, когда все звезды
не дальше, чем фонари,
а небо холстом художника создано —
безумного.
И горит.
Я вышла бы тихо, другим оставив
едва различимый след:
забытые песни,
закрытые ставни,
погашенный в полночь свет.
И я никому не сказала бы слова
безжалостно и легко,
как будто весь мир еще не именован —
от яслей и до венков.
Как будто никто мне,
никто не дорог,
как будто из всех листов
стихи не кричали, не звали хором,
как будто никто, никто.
Я вышла бы ночью со злой улыбкой —
господствовать и губить.
И кто-то тогда меня разлюбил бы…
Если бы кто-то любил.
Сколько бы я не думала, что реальностей много,
я каждый раз возвращалась к одному — это не так.
Реальность одна. Разделённая на множество разных жизней.
С разным окружением: от разрушенных домов до самого насыщенного люксуса…
Одна, как и то, что под ногами, как и то, что над головой.
И ты один со всем своим, как и тот/те, кто рядом.
Ты никогда не почувствуешь, как ветер дует кому-то в лицо,
и что он при этом ощущает, или думает.
Ты никогда не почувствуешь собственный поцелуй на его щеке…
Даже при максимальной похожести чувствований,
стопроцентных совпадений просто не бывает.
Это я к тому, что некоторые «жизни»,
даже обнимаясь, могут находится очень далеко…
недосягаемо далеко друг от друга и не знать об этом.
Наверное, есть какие-то «объединяющие» слова,
помогающие найти друг в друге маяки, якоря,
или же трещинку, в которую можно втиснуться
хотя бы краешком чего-то своего и почувствовать что-то такое,
что не чувствовал никогда — защищённость и счастье…
пусть даже от вторжения…
И всё же… всё, что происходит не с тобой,
это другая жизнь, которая, даже просыпаясь среди ночи
и слушая твоё ровнонеровное дыхание,
думает о чём-то своём…
… Я почему-то часто вспоминаю девочку,
сидящую на гальковом берегу и повторяющей раннему морю:
«Я так хочу, чтобы меня кто-то любил…»
Она ждала хороших новостей.
Так солнца ждут в полночное ненастье…
Когда, шурша, с ладоней площадей,
смывает дождь остатки слов о счастье…
Но новости всё время шли не те…
Она искала самых нежных грёз,
в бездушии бессонниц и раздоров,
сплетённых из усталых тайных слёз
и нервно-бесполезных разговоров,
унылых, точно мерный стук колёс…
Тик-так, тик-так… Спешил поток минут,
надежд её совсем не замечая.
Но верилось, что если, где-то ждут,
мечта придёт, как гость на чашку чая,
едва часы удачи круг замкнут.
Тик-так, тик-так… Безумно долгий путь,
и нет конца кружению земному.
Но может быть хоть раз, кому-нибудь
пройти его удастся по-иному…
Разбить часы ударом каблука,
чтоб выбраться за рамки циферблата…
Рассыпать на мгновения века,
приблизить ожидаемые даты…
Она вполне б сумела, но пока…
Ах, сердце — этот хрупкий метроном,
считающий мгновения до счастья.
Она ждала… Так солнца ждут в ненастье,
живя меж явью и чудесным сном,
оставив прочим беды и напасти…
Она ждала хороших новостей,
пусть новости всё время шли не те…
Иное отчего-то долго помнится…
В душе моей мучительный разлад,
коварная глазастая бессонница
с собой приводит мысли невпопад.
В стране потерь живут воспоминания,
тревогами разбуженные вдруг,
мне поводы подсказаны заранее,
опять разорван смысла вечный круг.
Пустые встречи кажутся знаменьями,
я в них ищу прочтенье прошлых снов.
И видятся сплошными откровеньями,
обрывки непонятных прежде слов.
Укрыло белым-белым снегом улицы,
как пухом пролетевших лебедей…
Фонарные столбы слегка сутулятся,
разглядывая крохотных людей.
Следами воробьиными отстрочены
пушистые сугробы во дворе,
и точно след болезненной пощечины,
алеет ярко солнце на заре.
Расчётливо-холодная незваная —
зима явилась с новой тишиной.
Запомнила осенние обманы я,
оплаченные внутренней ценой.
Спешат куда-то поздние прохожие,
решительно подняв воротники,
такие удивительно похожие,
размытые туманом двойники…
Чудные очарованные странники,
забывшие в морозы о тепле,
изгнанники, заблудшие изгнанники,
идущие куда-то в синей мгле.
Вернутся в марте главные желания,
я радость загадала наперёд,
она меня найдёт весною раннею,
в ладонь прозрачной каплей упадёт…
Но всё-таки, пока иное помнится,
в душе моей мучительный разлад,
коварная блудливая бессонница
с собой приводит мысли невпопад…
Милый мой, поверь мне, я всё слышу:
Как ты опираешься о стены,
Вздыбленные листьями афишек,
Взнузданные внутренней вселенной.
Как ты запускаешь руку в тело,
Ищешь сердце, потому что больно.
Слышу, как тебе всё надоело,
Слышу, как в тебе поднялись волны.
Даже как трещит кора земная
От удара о твоё колено,
Как ладонью рану зажимаешь
На виске, простреленном и бледном.
Вслушиваюсь в шёпот твой, в оттенки,
В эту приозерность, зазеркальность,
Вслушиваюсь в голос человека,
Подставляя душу благодарно.
Милый мой, звучи пока есть силы,
Милый, я боюсь лишь одного:
Вслушаться в тебя — и мерзло, стыло,
Жутко не услышать ничего.
Закатился в ладони вечер.
Я подула в него — не дышит.
Потому что дышать здесь нечем,
Потому что дышать — излишне,
Когда в голые плечи ночи
Одиночество вцепит пальцы,
Когда в каждой грядущей строчке
Только ветер свистит по плацу.
Тишины мне осталось — хватит
Залюбить её до восторга,
Тишина — это стыль кровати,
Тишина — это хохот Бога.
Мне всё кажется — я позднею,
Вечерею, слипаюсь в куклу.
Выключаю звенящий плеер,
Потому что не нужно звуков.
Потому что в моём халате
Вместо тела — печаль и ужас
Перед вечером, перед плахой.
Потому что мне ты был нужен.
Под весёлые песни дудок,
Разжигая любовь в кострах,
Я сестрой твоей верной буду,
С тем же бесом стихов в глазах.
Разбуди в себе смех и лихо,
Отбезумствуй сейчас, когда
Смерть придёт — наши лица стихнут,
Отмолчатся на все века.
Милый, значит седлай пространство,
Пусть хрипит под твоей рукой,
На душе моей темной — царствуй,
Все калитки в душе открой!
А весной, когда всё звеняще,
На любом из краёв удержи
Нашу молодость и горячность
Нашу правду и нашу жизнь
Дальний мой, слышишь голос?
Это поёт тебе время.
Это взлетает голубь,
Вдруг превращаясь в термин
Святости или свиста
Радостного апреля,
Это когда неистов
Цвет голубой акварели.
Дальний мой, слышишь голос?
Это поёт тебе сердце.
Это когда глаголы
В нас начинают петься.
Это когда ты полон
Словом, и словом — пьян.
Дальний мой, слышишь голос?
Это пою тебе я.
Губы земляничные на лице берёзовом,
Я сегодня личная, я твоя художница,
Я твоя любовница, я твоя бессонница
С толикой мечтания, с долей несерьёзности,
С веером молчания — сколько нами сказано!
С вечером на плечиках. Снимешь? Я уставшая,
Я гуляла творчеством, по спине — мурашками,
Вдоль по одиночеству, будто безнаказанно.
Я листала книжные лица, небом полные,
Я твоя заступница, я твоя невнятица,
Нагулялась досыта и вернулась кланяться —
Приюти, мне ветрено,
Отогрей, мне холодно.