Погода голимый сентябрь,
Стою на дороге в калошах.
И дым добавляю в ту хмарь —
От злобы пыхтя папиросой.
Вновь градом побит урожай
И крыши, и дичь, и машины.
В едино слились Ад и Рай —
Сметая Мир хрупкий в быстрину.
Ну что человек — человечек,
Корону с земли подбери.
В считалке простой огуречик —
И палками сопли утри.
Вкушай, созерцай Мать природу,
Из теплых штанов и с зонтом.
Не сдеать не Богу погоду —
Подумай над этим потом.
Каждый молится, как умеет,
Отпустив на свободу стон,
Приоткрыв осторожно двери
В мир души. Только ты — и Он.
Только ваш диалог и слышен
Здесь, на небе, где дышит Храм
Всех пришедших под эту крышу
Залечить одинокость ран.
На земле, как на смертном ложе —
Жизнь без веры, как жизнь — на час…
Я молюсь, как умею, тоже —
Я стихами молюсь за нас.
Как же мне в оболочке холодно,
Ветер треплет в окне занавеску…
И Луна обглодана голодом
И серпом бессонниц в отместку.
Дверь скрипит, и скребутся мыши.
Стали нервы совсем ни к черту:
Я который день тебя слышу…
Ты который день уже мертвый…
Ты который день уж не здешний!
Я совсем без тебя бессонна.
Небо высыпало черешней,
Звезд, наверно, на небе тонна.
Собирай их в свои корзины,
Рассвети ими приступ ночи.
…Жизнь, растянутою резиной, провалялась в канаве сточной…
Как же холодно мне в оболочке!
Не сменить на другую разве?
Подыши со мной вместе строчкой!
Смерть успеет еще как праздник.
Её платье — роса и дым. Её волосы — южный ветер. Тот целует её следы, кто однажды случайно встретил. За мгновение до любви, за секунду до расставанья сердце юное отвори, а потом повторяй, как звали, Королевну твоей мечты в лентах алых, в тугом корсете.
Её платье — роса и дым. Её волосы — южный ветер.
Хитрый дьявол ей ткал парчу из листвы, словно кровь, багряной. Ты боишься своих «хочу», в замке бродишь больным и пьяным. Что ни шаг — словно ближе к ней, что ни слово — хвалебной одой. До скончания славных дней уступил ей свою свободу, Королевне зелёных грёз, переполненных льном и мятой, в тридевятой долине роз, где народец живёт проклятый, где в горах ледяные сны, и драконьи белеют кости. Тот уйдёт от неё иным, кто побудет хоть сутки гостем. Время скручено здесь в спираль — горечь мёда и сласть полыни. Сколько силы свои ни трать, как ни грей, всё равно остынет, морок скроет её следы. Сгинет призраком на рассвете. Её платье — роса и дым. Её волосы — южный ветер.
Кисти и колени опустив к земле, казалось, что судьбу свою мы так меняем.
Стоим со страхом в одинокой яме,
пока не доползем до грани.
И серде держим крепко в правой,
и вниз глубоким смотрим взглядом,
ведь обладает каждый правом
с рождения не иметь лица.
Для себя не показаться смратной гнилью,
не превратиться серой пылью,
что на печи заброшенной лежит,
и в мыслях самому тебе вредит.
Не сгинь в глазах,
не разочаруйся своей жизнью,
не молви то, чего не хочешь на своих устах,
чтоб не стать беззвучной былью,
для других покорных обществу ребят,
что в будущем свою ничтожность утвердят.
и не найдешь себя ни в тысячи верстах
ни в поврежденном мыслями рассудке
и не утешения в крестах
не в оскорблении как в шутке.
На пляже в выходные дни с детьми все отдыхали.
Как строить замки из песка, давно детишки знали.
Фантазии их не лишишь, соревновались даже.
И самый маленький малыш творил свой мир на пляже.
Запоминалась, как-то всем, на пляже том, старушка.
Одна бродила каждый день, знать, что-то было нужно.
Нагнувшись, подберёт с песка предмет и бросит в сумку.
«Бедна она, наверняка!» — была у взрослых думка.
Хоть не мешала никому, но отвлекались дети.
Что поднимала, не поймут, не запретишь глядеть им.
И любопытство брало верх, родителям не в радость.
Желали, чтобы дети все иному любовались.
Крик чаек, пение волны, детей беспечно счастье!
Пусть будут радости полны, а не картиной мрачной.
Уходит лето, как всегда, в последний раз на пляже.
Когда наступят холода, всё вспомнят не однажды.
И чаек крик, и пенье волн… Старушку вот забыли.
Старушка, что забытый сон, с ней эпизоды были.
Та, не делилась, хоть, ни с кем, чего искала, знала.
Разбитых стёкол на песке осколки собирала.
Что толку, скажете, от них, нужны ль осколки эти?
Но главное, чтобы на них не наступали дети!
Отцы потеряли и совесть и честь —
Какие же
Вырастут дети?
И всё-таки есть,
И всё-таки есть
Хорошие люди на свете!
Плохие повсюду успели пролезть —
Они — и министры и судьи, —
И всё-таки есть,
Да всё-таки есть
На свете хорошие люди!
Им не на что выпить,
Им нечего есть.
Зимой — они склонны к простуде, —
И всё-таки есть,
Да всё-таки есть
На свете хорошие люди!
Не знаю, какая судьба суждена
Измученной нашей планете,
Но, может быть, всё же спасётся она:
Ведь есть же — назло тебе, Сатана! —
Хорошие люди на свете!
А песенка эта —
Как добрая весть,
Как весть о неслыханном чуде —
Нет, всё-таки есть
Нет, всё-таки есть
На свете хорошие люди!
Я сделаю одиннадцать шагов.
Одиннадцать всего, ни шага больше.
И буду ждать всю жизнь и даже дольше
Сближения далёких берегов.
Одиннадцать шагов из темноты,
Из той, где не предвидится просвета,
Где, скрывшись от заката и рассвета,
Я падаю опять туда, где ты…
А мне никто навстречу не идёт.
Ни шага, ни полшага, ни полслова.
Ты знаешь, я, наверно, не готова
Надеяться, что очередь дойдёт.
Я сделала одиннадцать шагов
К тебе навстречу. Больше половины.
И вместе с отсечением пуповины
Не стало ни друзей и ни врагов.
Не изменилось ровно ничего.
Ты топчешься на месте виновато.
И, словно потеряв координаты,
Не сделаешь и шага одного.
я иду по тротуару, пью елей
необузданности летнего тепла,
и попавшимся на встречу мне людей,
я смотрю в глаза, без зависти и зла.
меня радует летящий в рожу пух
и порывом ветра, брошенный песок.
даже то, что я растяпа и лопух,
разминуться с неприятностью не смог.
сгусток горечи я проглочу, как лёд
и запью порывом свежего добра,
и пойду, шагая радостно вперёд,
чтоб бродить по тротуарам до утра…
улыбаясь, напевая полонез,
я представлю бриз морского очага,
и на время оживёт в груди протез,
что стал вместо сердца, как-то … от греха.
бледно-серый, не темнеющий закат,
обернувшимся светилом расцветёт,
и как много раз, до этого, подряд
превратиться в необузданный восход.
Люди…
Кто мы?
И не ангелы,
И не бесы.
Мы не всегда несём кресты веры,
Есть среди нас и атеисты…
Мы не всегда добры, но и не злы…
Просто мы люди,
Чьи мысли чисты…
А есть нелюди,
Чьи сердца темней темноты…
Просто их души пусты.
Гляжу во тьму из-за плеча,
Ночь чёрным вороном,
Горит в подсвечнике свеча
По обе стороны.
Трещат, сгорая, фитильки,
И дышат шорохи,
Огней порхают мотыльки,
На стенах всполохи.
Луны фарфоровый овал,
Как гость не прошенный,
Тень в отражении зеркал
Колодой брошенной!
,
Король крестовый на столе
Смеётся, кажется,
И дама пик в липучей мгле
Глядит, куражится!
Судьбы крутые виражи,
Твоё предательство,
Былых мгновений миражи,
Как издевательство!
От безнадёжности мечты
Кричит сознание,
Твои упрямые черты,
Как предсказание!
Туманный отблеск от свечей,
Карт откровения…
Сегодня мой ты или чей?
Развей сомнения!
В проёме тёмного окна
Звезда икринкою,
Бокал душистого вина
Запью слезинкою!
Copyright: Людмила Анатольевна Сосновская, 2018
Свидетельство о публикации 118051204287
Я никогда не видел моря,
Но не печалился о том,
Теперь мечтаю о просторе,
Грущу о море золотом.
Пока судили да рядили —
На сельских пашнях вырос лес,
Деревья дали заслонили,
Былой простор небес исчез.
Святыней русской было поле —
Первоосновой жизни всей.
Душа сжимается от боли
При виде брошенных полей.
Пейзаж равнины среднерусской
Узнать бы предки не смогли:
От Костромы почти до Курска
Поля берёзой заросли.
Я никогда не видел моря,
И не увижу, может быть,
Но не считаю это горем —
Мне без раздолья горько жить.
Не только горько, но и стыдно,
И за себя, и за страну…
Из-за деревьев даль не видно —
Чем оправдать свою вину?
Чем вспомнят нас потомки наши,
Как наше время назовут,
Что мы в последнем слове скажем,
Когда свершится Божий суд?
У мудрого старца спросили с порога.
Сказав «Что мне делать?», главою поник…
-- Ошибок моих накопилось премного
И все от любви, почему-то, они!
Но мудрому старцу не спрятать улыбки.
-- Учись на ошибках и дальше живи!
А, коль от любви не минуют ошибки,
Пусть так, но всё лучше, чем жить без любви!
…я хочу ее нервной, читающей между строчек, одичавшей от одиночеств, сукой…
Рыжей. Неласковой. Ласковой. Осторожной. С крыши на крышу карабкаться с ней и прыгать, говорить с ней звериным рыком, змеиной кожей по телу ее струиться, переливаясь, и брать ее, не касаясь, и трогать криком влажные легкие…
Сегодня она
живет на окраине города, в самом центре безмолвия, все бесценней сейчас для нее слова… за каждое — целовать, за каждое отдавать или отдаваться, ей тридцать четыре… двадцать… семнадцать часов до встречи со мной. Она загадана, решена и вписана мной в словесную ДНК. Я жду ее, а пока…
…пока происходит то, что всегда идет
перед началом нового. Постепенно
расходятся эти стены,
ломая лед,
лужи собравший за ночь под хрупкий купол.
Пока признаваться глупо.
Любить Её.