Одни ищут сокровища в бренном мире, другие в своей вечной душе.
когда случаются в квартире
и кавардак и суета
расслабьтесь и примите позу
кота
Отзыв о водителе на BlaBlaCar:
«Ехала с этим водителем из Москвы в Воронеж. Машина новая, удобная. Но на половине дороги случилось ЧП — у меня начались схватки, т.к. я была на 9-м. Были вынуждены остановиться буквально в поле. Если бы не моя мама, которая меня сопровождала, то даже не знаю чем бы всё закончилось. От водителя никакой помощи, всё сделала моя мама. Водитель только нервно курил в стороне. Правда, потом быстро и аккуратно довез в больницу.
Водителя не рекомендую — боится вида крови, бесполезен в нестандартных ситуациях.»
Пятеро их было. Лежали в коробке из-под микроволновки, скулили и шуршали коготками по плотному картону. Четверо нормальных и один одноглазый.
Трех забрали почти сразу, не успела старушка встать на углу и положить у коробки картонку — «Щенята в добрые руки». Забрали красивых, с рыже-белыми пятнами на боку и черной кляксой на лбу. Остался один серенький и один одноглазый. Так и лежали они, прижавшись друг к другу, ловя тепло, и дрожали, когда кто-то брал их на руки.
Серенького брали часто. Сюсюкались с ним, смотрели на зубы и зачем-то под хвост, спрашивали старушку, а та отвечала. Одноглазого не брал никто. А он скулил и шуршал коготками по плотному картону, потеряв теплый бок брата. И тотчас успокаивался, когда серого возвращали обратно.
— Звонкий, милок, — отвечала старушка на очередной вопрос и улыбалась, смотря, как елозит в чужих руках серенький.
— Большой будет?
— Большой, — отвечала она, вспоминая свою зеленоглазую Багрянку. Кивал прохожий, не замечая блеска в старых глазах.
— Злой? — спрашивал он.
— Как воспитаешь, милок. Все от тебя зависит. Либо друга в тебе он видеть будет, либо врага. Либо защитит, либо сбежит.
— А этого-то чего не утопила? — старушка поджала губы и улыбнулась, посмотрев на скулящего щенка, который дрожал в середине коробки. — Хворый же.
— Хворый, — соглашалась она. — И хворый найдет любящее сердце.
— Давай его другу возьму. Забавный он.
— Не дам, — отвечала старушка.
— Почему? — улыбался прохожий. — Кому он нужен? Хворый же.
— Нужен кому-то, но не другу твоему. Серенького бери, а этого не дам.
— Ладно. Давай серого, — согласился прохожий, и одноглазый остался один.
Первое время пищал он от страха, да теплый бок брата искал. И на старушку смотрел блестящим глазом, словно требовал у неё ответа. Но та, завернув его в теплый платок, прижимала к сердцу и баюкала, пока скулеж не утихал.
Летели дни, сменяя друг друга, а старушка так и стояла на углу, держа в руках побледневшую бумажку. «Щеночек в добрые руки». Стояла молча, не зазывая людей. Лишь улыбалась, когда кто-то останавливался рядом. Или хмурилась, что случалось гораздо чаще.
— Почем щенок?
— Бесплатно.
— А… одноглазый он. Хворый. Выбрось его лучше, мать. Кому он нужен?
— Кому-то нужен. Но не тебе.
— Давай возьму. На цепь посажу, пусть дачу охраняет.
— Нет, — качала головой старушка, внимательно осматривая очередного прохожего, который останавливался рядом. — Не нужен он тебе. Не дом он охранять должен, а любящее его сердце.
— Дурная ты, бабка.
— Какая есть. Но тебе не дам, — вздрогнула старушка, услышав жесткий смех прохожего, но лишь крепче прижала к себе щенка. — И не проси.
Так и стояла она на углу, провожая взглядом подслеповатых старых глаз прохожих, иногда улыбалась в ответ на приторное сюсюканье, иногда поджимала губы, когда щенок начинал вырываться, стоило прохожему коснуться его шерстки. Мокла старушка под дождем, но не сдавалась. Ждала. Ждал и одноглазый, свернувшийся клубочком в теплом платке.
— Здравствуйте, — старушка вздрогнула и рассмеялась, когда остановившийся рядом с ней мужчина, попятился и поднял руки. — Простите, не хотел вас напугать.
— Полно тебе, милок. Задумалась я о своем, вот и испугалась. Тебя-то чего пугаться? Человек как человек.
— Многие пугаются, — хмыкнул мужчина, поправляя на лице солнцезащитные очки. Старушка не удивилась этому, хотя солнце давно уже спряталось за серыми тучами. Привыкла уже к странным людям. Мужчина улыбнулся, когда из платка старушки на его голос вылезла мордочка щенка. Одноглазый осторожно понюхал воздух, потом руку незнакомца и, лизнув горячим языком пальцы, заставил мужчину рассмеяться.
— Понравился ты ему. Сколько стою здесь, а только ты ему понравился.
— Да. Похожи мы с ним, — туманно ответил мужчина и, пожав плечами, спросил. — Можно подержать?
— Нужно, милок. Не к каждому он так идет, — кивнула старушка и, вытащив дрожащего щенка из теплого платка, протянула его мужчине.
— Не бойся, маленький, — улыбнулся прохожий и принялся почесывать одноглазого за ушком. — Он вздохнул, когда маленький хвостик щенка принялся описывать восьмерки от удовольствия и радости. — Не нужен ты никому?
— Нужен. Да только я абы кому не отдам, — прищурившись, ответила старушка. А потом удивленно приподняла бровь, когда вместо ехидства и насмешек, услышала понимание.
— И не надо. Такие, как он, ранимые очень. Им забота нужна. Только люди пугаются.
— Верно, милок, — ответила старушка. — Хворый он для них. А любви-то в нем сколько, сам посмотри.
— Вижу, — кивнул мужчина. Одноглазый принялся слабо покусывать его пальцы и ворчать от удовольствия. Прохожий грустно вздохнул и пытливо посмотрел на старушку. — Только не нужна его любовь никому. Дальше увечья мало кто смотрит. Я знаю, о чем говорю.
— Вижу, — ответила старушка и слабо улыбнулась, когда мужчина снял очки и посмотрел на неё. Один его глаз был веселым и голубым, а второй был мутным и смотрел в пустоту. — Вижу, что дом твой пустой и холодный. И в сердце давно нет тепла.
— Сколько вы за него хотите? — мужчина поджал губы и сглотнул тягучий комок, застрявший в горле, когда одноглазый свернулся у него на руках калачиком и задремал.
— Люби его, как он тебя любит. Вот все, что я хочу, — тихо ответила старушка. — И хворым нужно любящее сердце, милок. Оно им нужнее всего.
*****
Теплый дождь без предупреждения хлынул на землю, смывая с серого асфальта грязь. Он смывал грязь с тротуаров, с быстро движущихся машин и с ярких витрин многочисленных магазинов. Дождь барабанил по картонке, прислоненной к углу, смывая неровные буквы — «Щеночек в добрые руки». Дождь знал, что щенок нашел не только добрые руки, но и любящее его сердце. Хворым оно нужнее всего.
Школа в недалеком будущем…
В то время, когда одни учителя патрулировали улицы, другие были заняты мониторингом соцсетей и составлением подробных отчётов.
Родители смотрели на учителей через камеры (в ухо каждого учителя был воткнут наушник, там наперебой слышалось «Спросите Петеньку, Ваню, Машу. А почему вы это упражнение делаете, а не то? А мел возьмите лучше зеленый, он Грише больше нравится»;-).
Тетрадей у детей не было, ручек тоже. Заставлять покупать запрещено, нарушает право на бесплатное образование.
Марьванна, умело увернувшись от полетевшего в неё куска белого мела, продолжала урок.
«Гриша, как здорово ты мелом кидаешься, это талант, молодец» — сказала она.
Делать замечания детям было запрещено. Это нарушало их душевное равновесие и мешало развитию.
«Указом 44554455 запрещается использование мела на уроках» — проорал громкоговоритель, висевший в классе.
Это был уже третий указ за последние 25 минут.
Марьванна посмотрела на свой класс. Парт не было. Это была мера безопасности, принятая указом 33443344.
А началось всё с того, что ребенок ударился об угол парты пару лет назад, парты сделали круглыми. Потом какой-то ребенок ударился головой об парту, и их стали делать мягкими. А мягкие парты сложно мыть, какой-то ребенок испачкал рукав рубашки. Ох и скандалище был. Потом, чтобы не рисковать, решили запретить все парты.
Стульев, книг, цветов, стендов тоже не было. Мы даже не подозреваем, сколько в них опасности. Со стула можно упасть, цветок разбить и испачкаться, но стенды и книги — это самое опасное. В них были знания, а знания в готовом виде — это опиум для учеников. Знания нужно добывать. Но без книг.
Открылась дверь, и зашла статная дама с красными губами.
«Марьванна, а почему Вы стоите? Стоять нельзя, вы возвышаетесь над учеником, это наносит им травму. И указ 2255227 это запрещает. И, ну, Марьванна, как не стыдно, мел в руках, его же запретили. Я хотела вот что сказать: нужен отчет. Срочно, ещё вчера. О количестве учеников с зелеными глазами в 1964 году по нашей школе. Требуют, сами понимаете»
Дверь захлопнулась.
Ваня отвлекся от интереснейшего разговора с Мишей.
«Указ номер 77887788 запрещает двери. Они отвлекают детей от коммуникации, что может повлечь проблемы социализации»
«Марьванна, Даша загрустила, развеселите. Лёню не спрашивайте, мы были на дне рождении сына брата жены моего друга, сами понимаете, как это важно, урок не успели выучить» — не замолкал наушник.
Марьванна стерла с доски 224 и мОлОко.
Завтра будет то же самое, но уже без мела.
Был май, одиннадцатый, А класс пошел на перемену.
Занавес.
Учителя как никто поймут этот рассказ. Прочитав его, улыбнутся и взгрустнут одновременно. Можете скопировать и отправить своим знакомым педагогам. Их реакциия вас порадует)
От себя хочу добавить, что было бы все смешно, если не было бы так грустно.
К сожалению это наше НЕДАЛЕКОЕ будущее. И в написанном выше, есть уже доля (и не малая) сегодняшней реальности.
В монастырской лавке сидит скучает иермонах Иустин. Мы чистим подсвечники. Заходит молодая девушка. Осматривает иконы и спрашивает:
— Батюшка, у вас все иконы святые?
— Все, — отвечает отец Иустин.
— Мне нужна икона богини красоты.
Мы прекратили работу. Прислушиваемся, предвкушая моральное избиение девушки.
Батюшка осматривает иконы и восклицает:
— Да вот же она!
И протягивает девушке икону. Та смотрит на неё, радостно говорит:
-Ой, какая красивенькая!
Расплачивается и уходит. Мы бегом к батюшке.
— Отец Иустин, какую икону вы ей дали?
— Какая ей нужна, такую и дал. «Прибавление ума» называется.
При этом радостные глаза отца Иустина излучали любовь и доброту.
У каждого свой взгляд на астигматизм.
Присмотревшись к идеальному найдешь то, что не хочешь.
Лучше просто радоваться.)
ЖИЗНЬ коротка и непредсказуема, СМЕРТЬ — вечна и постоянна…
слово за слово — цепная передача вечности смыслов.
Он говорит со мною молча,
мой Петербург,
и, чтоб не одолела порча,
рисует круг.
Он маг, он лекарь, заклинатель:
«Живи, живи…»
И я живу — и объясняюсь
ему в любви.
Когда в стране плохо — уже не так обидно за себя.
Как бы люди не были близки друг к другу, но полная свобода — в полном одиночестве.
Любовь — единственное, что человек в состоянии делать естественно, но за это ему можно простить всё остальное.
Только тот, кто сам чуть не утонул, действительно понимает утопающего. И только он знает, как ему спастись.