Раньше - не теперь. Раньше трава была зеленее, воздух - чище, каша - гуще, сахар - слаще. Союз был нерушимее, ириски - тягучее, стирка - ручнее, семьи - прочнее. Речи - приветственнее, мыло - хозяйственнее, котлеты из хлеба - мяснее. Книга была самым дорогим подарком.
Раньше - не теперь. Шея была лебедИнее, ресницы - пушистее, волосы - гуще, кожа - моложе. Ноги - длиннее, фигура - стройнее, глаза - лучистее.
Раньше - не теперь. Раньше зеркала были-и-и… Встала-умылась-причесалась - красавица! Теперь по зеркалам такие ужасы показывают - плакать хочется: смотришь-смотришь, мудришь-мудришь, мажешь-мажешь… Нынешние зеркала нагло врут!!!
…А если посмотреть на них ясными глазами и объяснить, что врать - нехорошо? Может, они устыдятся - и прямо с завтрашнего дня станут показывать нас молодыми, красивыми и абсолютно здоровыми?!
В любом из нас спит гений. А во мне он и вовсе впал в кому…
…Сыну было восемь. Муж работал, я работала. Зимой я тяжело заболела - два месяца лежала и не могла встать. Никто не знал, что со мной. В апреле я уже еле доходила до туалета.
- Отвези меня в Ереван, - попросила я мужа.
Мы поехали в те же места, где были десять лет назад. В той самой командировке. Монастырь. Дерево. Я завязала на ветке платок и хотела попросить здоровья. Попросила. И неожиданно добавила - и девочку. Потом очнулась: зачем, что я наделала? Но было уже поздно. Я вернулась совершенно здоровая.
В августе в гости приехала племянница мужа с тремя дочками. Я целый день плела косички и венки. Они уехали, а я подумала, что это ведь еще одна примета - женщина, которая хочет ребенка, должна «понянчить» чужого. Если хочет мальчика - значит, мальчика. Если девочку - то девочку.
…Ко мне на кухню залетела птица. Голубь. Тринадцатый этаж. Застекленный балкон. Открыта была только одна половина. Птица, казалось, даже не была испугана - она не билась крыльями, а лежала на полу и смотрела на меня. Взгляд у птиц очень страшный. Прозрачный, стеклянный, кажется, что злой. Я же от страха оцепенела.
- Кыш!
Птица не двигалась. Веником я положила ее на совок, вынесла на балкон и выпустила. Птица как ни в чем не бывало улетела.
Откуда-то из подсознания выплыло: «Залетевшая птица - к покойнику».
- Мама, ко мне птица залетела, это плохо? - спросила я, набрав номер.
- Это хорошо. Жди новостей.
- И всё?
- Ну, это будет какая-то очень важная, значительная новость.
- Ты уверена? Это не…
- Нет, не к покойнику, расслабься. Я тебе такую свинью не подложу, если ты обо мне беспокоишься…
Через неделю я узнала, что у меня будет ребенок. И вдруг вспомнила: то же самое - птица - случилось тогда, когда я ждала сына. Голубь сидел на подоконнике и не улетал. Я ему крошек насыпала, но он не клевал. Я тогда тоже испугалась…
…Восемь недель беременности. Я на кладбище. Живота еще не видно. Мы хороним отца мужа, который не знал, что у него будет внук. Я за рулем и развожу по домам родственников. Когда высаживаю очередную тетушку, выхожу и блюю в кусты - у меня токсикоз.
Девять недель беременности - я в больнице на сохранении. Ничего не помню, кроме врача - молодого мужчины. У него большие теплые руки с прозрачными волосками на пальцах. Моя мама договаривается с ним, что он будет меня вести и примет роды. Мама, как всегда, шутит, улыбается, рассказывает анекдоты. Выводит меня на улицу, садится прямо на бетонную лестницу и закуривает. Мимо ходят люди, она не двигается. Люди обходят эту странную женщину, которая что-то быстро говорит на непонятном языке. Когда ей совсем плохо, она обращается к святому Георгию. На родном языке.
Шесть месяцев беременности. Я звоню врачу договориться об очередном приеме. Трубку поднимает чужая женщина. «Врача нет», - говорит она и вешает трубку. Во второй раз она добавила «больше нет». Он разбился на машине - с женой и двумя дочками. Вернулся из отпуска, поехал покупать девчонкам школьные принадлежности и форму.
«Мама! Что мне делать?!» - кричала я. Мама сделала то, что могла, - отвела к своей знакомой - армянке Мхитарян. Они были давно знакомы - с тех пор как маме поставили диагноз «рак», а Мхитарян сказала, что рака нет - за двадцать долларов и бутылку коньяка мужу. Единственная дочь Мхитарян только что потеряла ребенка и уже не могла стать матерью. Мхитарян решила, что больше она не отдаст ни одного ребенка. Она спасала еще не рожденных детей. Спасла и моего.
Девятый месяц беременности. Я на сохранении. Муж на кладбище хоронит свою маму. Меня нет рядом.
Когда моя мама увидела внука, слегла с сердечным приступом. Не от счастья. От сознания того, что все позади. Муж вцепился в сына мертвой хваткой и не выпускал. По ночам он подходил к кроватке и тихонько тряс сына за животик - дышит? Он все время рассматривал его - сыну достались глаза покойной бабушки и подбородок покойного дедушки. «Он пришел на смену», - сказал муж.
О втором ребенке я боялась даже думать. Мне было страшно до тошноты. Я не хотела, чтобы ребенок «пришел на смену»…
…Когда я в первый раз оказалась в квартире будущего мужа и он ушел в душ, я нашла ящик с документами, села на пол и стала изучать бумаги. Я хотела знать, с чем и с кем мне придется столкнуться.
- Я не дам тебе развод. Я тебя люблю! - кричала бывшая жена моего будущего мужа.
- Боже! Что делать? Как я могу бросить женщину, которая меня любит? - хватался за голову он.
- А за сто долларов? - предложила я.
Этому меня тоже научила мама. «Запомни, Машенька, люди - сволочи. Они никого не любят, кроме себя. Как только они начинают кричать о чувствах, предлагай деньги».
- В четверг я могу отпроситься с работы, - быстро согласилась бывшая жена.
Я вышла замуж в феврале. Было просто дико холодно. Но я так сильно хотела замуж, что мне было все равно. Моя мама так сильно хотела, чтобы я вышла замуж, что танцевала в загсе «Хаву нагилу», которую нам сыграли вместо Мендельсона.
- У меня все будет хорошо? - спросила я маму на ступеньках загса. На входе.
- Да, - ответила мама.
- Откуда ты знаешь?
Днем раньше мама случайно опрокинула кофейную чашку. Чашка не разбилась, а перевернулась на блюдце.
- Я увидела руку. Мужскую. Такая сильная рука, как будто загораживает от всех, как щит.
На всех наших фотографиях - со мной, с детьми - муж стоит, выставив руку, как щит…
…Моя история началась больше десяти лет назад - я была в командировке в Армении. Мне двадцать, в разгаре служебный роман, и командировка подвернулась как нельзя кстати. Было тепло, коньяк лился рекой, рядом сидел любимый мужчина. Мы ели, пили, танцевали. Совсем не спали. Впечатления остались обрывками. Однажды совершенно пьяные ехали на машине к какой-то горной реке и чуть в нее не рухнули - водитель затормозил в последний момент. Мы спаслись. Значит, должны быть вместе. Иначе погибли бы.
В местном уличном кафе я опрокинула чашку с кофе и долго и бестолково вглядывалась в кофейный узор. Командировка заканчивалась, в Москве мужчину ждала другая женщина, а меня - неопределенность. Подошла хозяйка и посмотрела на блюдце.
- У тебя будет муж-начальник и двое детей, - сказала она.
Начальник, который был чужим мужем, нервно хмыкнул.
Монастырь, дерево, которому очень много лет. Надо завязать платок на ветку и загадать желание. Нельзя просить деньги. Надо что-то очень важное, без чего не сможешь дышать. Я загадала выйти замуж за этого мужчину и родить сына.
«Никогда, никогда я не буду похожа на маму. Ни за что на свете не буду такой, - все детство думала я. - Все не так плохо. В жизни больше добра, чем зла. И добро все равно победит».
Мы совершенно не похожи внешне. Нам нравятся разные вещи. У нас разные интонации, мы по-разному шутим. Но в какие-то моменты я становлюсь копия мамы…
…Мама выскочила и захлопнула дверь. Слетела на два этажа вниз. Остановилась. За ней никто не гнался. Это вообще было на нее не похоже - убегать. Она поднялась и снова позвонила в дверь. Открыл парень. Мама сама прошла в комнату. Наташа сидела за швейной машинкой, откусывала зубами нитку и плакала.
- Наташа, ты меня прости, - сказала мама, - я сразу не сказала, а ты меня не узнала… Я Ольга, помнишь? Вы с Гошей у нас жили, с моей Машкой сидели. Платье - для Машки, она школу заканчивает. Просто я не ожидала, что это ты… вот и растерялась. А это Саша?
- Да, - Наташа повернулась, разглядывая маму, - Саша. А Гоши нет. Давно нет. Уехал на этот, как его, Валаам… что ли? Там живет. Он у нас теперь почти святой. А я тут с Сашкой заказами перебиваюсь. Корячусь за копейки. Перевода не могу дождаться. Монахи что, алименты не должны платить? Вы ведь вроде юрист, вот и скажите мне, как это по закону?
- Должны, наверное… - опять растерялась мама.
- А правда, что у Гоши мать богатая? Которая певица. Она правда за границей живет?
- Да, в Германии.
- А у вас ее телефона нет? Может, ей позвонить да денег попросить? Ей что - жалко? Не обеднеет поди…
- Нет, телефона нет.
В проеме появился парень:
- Ма, дай на курево.
- Я тебе сейчас дам! - заорала Наташа. - Так вы будете платье шить? - повернулась она к маме.
- Я с дочерью посоветуюсь…
- Если что - обращайтесь. Я еще свитера вяжу.
- Хорошо.
Мама пошла к входной двери.
- Дайте денег, а я матери передам, - поймал ее на выходе Саша.
- Не дам, - ответила мама.
- Сука, - сказал Саша…
Да ! Их пытались ставить на колени !
Но ! Наши деды умирали стоя !
Да ! Свои жизни деды не жалели !
Но ! Воевали деды как герои !
Да ! Дедам чуждо было слово трусость !
Но ! И земли ни пяди не отдали !
Да ! И погибших были миллионы !
Но ! Родину свою не распродали !
Да ! Мы не благодарные потомки !
Но ! Никогда покаяться не поздно !
Да ! Мы вернём Отчизне нашей память !
И !! Мы поднимем нашу Славу к звёздам !
27 февраля 2018 год.
…Когда мы вошли в квартиру, мама сразу же включила телевизор - узнать новости. Через две минуты она схватила со стола любимую тяжеленную пепельницу черного стекла и запустила ею в экран. Телевизор взорвался. Начался пожар. Мы его потушили собственными силами. Но соседи успели вызвать пожарных. Пожарные залили водой и пеной не только нас, но и квартиру под нами.
- Так, теперь мне нужно работать на два ремонта, - сказала мама.
У нее горели глаза… мокрая, грязная, она взяла телефон и ушла на кухню - звонить и восстанавливать связи. Это снова была моя мама.
Мама искала портниху - сшить мне вечернее платье на выпускной. Знакомые знакомых посоветовали Наталью.
Мама позвонила в дверь. Ей открыла женщина. Мама ее сразу узнала, а та ее нет. Наташа совершенно не изменилась - с бородой, в синих мужских трениках и ярко-красных резиновых шлепках.
- Это вы звонили? - рявкнула она, почесывая живот. - Проходите. Давайте мерки снимем. Вы для себя шить будете?
Мама послушно пошла за ней в комнату. Там стоял жуткий срач. Все было завалено пуговицами, огрызками ткани, булавками, шерстью…
- Вы вяжете? - спросила мама, вместо того чтобы назвать себя.
- Да, я вам не говорила по телефону? - встрепенулась Наташа. - Вяжу. А вы что хотели?
- Не знаю…
- Давайте сначала с платьем определимся, а потом вы подумаете насчет вязаных вещей. Только я беру аванс.
- Хорошо. А… сколько по времени?
- На вечернее платье недели две. Так, скажите мне про материал… Вы говорили, что хотите шелк. Я бы посоветовала…
Наташа замолчала, потому что в проеме появился молодой человек.
- Ма, есть чё пожрать? - спросил парень.
- Ты не видишь, я с клиенткой?! - заорала на него Наташа. - Иди на кухню и открой холодильник! Совсем уже обнаглел.
- Ладно, ладно, хватит вопить, - сказал парень.
- Вы уж извините, - обратилась Наташа к маме.
- Да, да.
- Раза три точно придется приехать на примерку. А то и четыре. Это же вечеруха.
В проеме опять появился парень:
- Ма, дай денег.
- Я тебе сейчас таких… дам, мало не покажется! - заорала Наташа. - Вали отсюда. Так, встаньте ровно, - обратилась она к маме.
- Вы извините меня, это не мне платье, а дочери, я еще подумаю, - сказала мама и начала пятиться к двери.
- Как это? - опешила Наташа. - Я тут перед ней… время свое трачу, а она…
…Впрочем, теперь они вчетвером просиживали на верхней палубе - больше нигде «вражеские голоса» не ловились. И вели политические дебаты, крича на весь пароход. Я опять была предоставлена сама себе. Но уже по-другому. Я знала, что с мамой все в порядке.
- Пойдемте, давайте выйдем, пожалуйста, - канючила я перед приходом парохода на Валаам.
- Ладно, - согласилась мама, которая чувствовала себя виноватой.
- Я там хоть сувенир какой-нибудь куплю, - обрадовалась тетя Марина.
- Угу, может, там телевизор у кого-нибудь найдем, узнаем новости, - сказал дядя Леша.
Мы спустились и пошли вдоль рядов с коробейниками. Было как-то жутко и не по себе. Я очень замерзла, прямо до костей.
- Тут красиво, - сказала тетя Марина.
- Не-а, тут страшно, - ответила я.
- Это такая северная, холодная красота, - сказала она, - здесь другие краски, не такие, как на юге.
- Тетя Оля? Теть Оль! - услышали мы.
Мама оглянулась, поискала глазами, откуда идет голос, не нашла и пошла дальше.
- Тетя Оля!
Маму звал монах, который очень вписывался в эту местность. Худой, с бородой, длинноволосый, какой-то страшный, с ненормально яркими, пронзительно, до рези, голубыми глазами.
Мама стояла и смотрела на него, не узнавая.
- Это я, Гоша, - сказал монах.
- Гоша? - ахнула мама. - Что ты тут делаешь? - задала она самый глупый из всех возможных вопросов.
- Пою, - ответил Гоша и улыбнулся.
- В каком смысле? - Мама продолжала пребывать в трансе.
- В прямом. У меня появился голос. И слух. Именно здесь. Теперь я пою службы. - Монах радостно улыбался.
- Вы знаете, у него удивительный голос, - взял за локоть маму Александр Семенович. - Я тут не в первый раз, слышал, очень талантливый молодой человек. Просто уникум. Он мог сделать большую карьеру.
Гоша продолжал улыбаться как ненормальный. То есть у него была совершенно счастливая, детская улыбка.
- Ты монах? - задала мама очередной глупый вопрос.
- Да, - ответил он.
- А как же Наташа? А Саша? Подожди, ты же еврей. - Мама явно пыталась собраться с мыслями, которые разбегались в разные стороны - монах, Гоша, поет, есть голос.
- А ко мне мама приезжала, - сказал радостно Гоша. - Слушала службу. Плакала. Ей понравилось. Что с вами?
- Со мной? Ничего. Все в порядке, - резко подобралась мама.
- А ты Маша? - обратился Гоша ко мне.
- Да, - ответила я.
- Тетя Оля, это ваша дочь, - сказал Гоша торжественно, как будто сообщал маме какую-то суперновость.
- Я знаю, - ответила мама.
- Маша, это твоя мама. - Монах Гоша продолжал улыбаться. Я не могла отвести от него глаз.
- Угу, - сказала я.
Гоша замолчал, продолжая улыбаться. Он смотрел то на меня, то на маму, как будто связывал нас нитью, которая все время рвалась и рвалась… А он, Гоша, в этот момент вязал на ней узелки.
- Пойдемте, пойдемте сейчас, - кивнул он.
Он схватил нас за руки и потащил в какую-то церквушку. Он пел службу. У него был удивительный голос, поразительной чистоты и силы. Но даже не это было самое главное. Его голос, как валаамский ветер, пробирал до костей. До трясучки. У меня побежали по спине мурашки.
Мама улыбалась. Дядя Леша плакал. Тетя Марина молилась. Александр Семенович ждал нас во дворе - не стал заходить в церковь. Гоша оставил для него открытой дверь, чтобы он мог слушать.
- Приезжайте, - сказал Гоша, провожая нас на корабль.
- Тебе хорошо тут? - спросила мама.
Гоша не ответил.
Я махала ему рукой с парохода. Гоша стоял на берегу, смотрел своими синючими глазами и тихонько пел. Или читал молитву… не знаю…
- Александр Семенович, вот мой телефон, вы мне позвоните? - спрашивала мама. - Пожалуйста, не пропадайте. Вы мне нужны.
- Ольгуша, зачем тебе нужен на свою прекрасную шейку старый еврей? Я занудный и больной.
- Александр Семенович, я вас обожаю…
…Из комы ее мог вывести только еще более сильный стресс. Так и получилось.
Мама сидела на палубе, когда рядом присел взлохмаченный старик с радиоприемником в руках.
- Кошмар, вы представляете, что происходит? - сказал старик. - Вы тут сидите и не знаете, что происходит!
- Александр Маркович?
В тот момент мама решила, что все, «досиделась» - что она умерла и попала или в ад, или в рай. В то место, где ее встретил Александр Маркович. Сидящий рядом старик был как две капли воды похож на бабушкиного друга, Гошиного отца.
- Почему Маркович? - удивился старик. - Семенович. А вы, милочка?
- Ольга…
- Ольгуша, у вас уши молодые, послушайте, никак не могу настроить, - сказал старик, придвигая к маминому уху приемник.
- Ольгуша… - эхом повторила мама. Так ее называл Александр Маркович.
- Ну что? Что там? - потряс ее старик.
- Что? - очнулась мама.
- Слышите? Давайте, быстро говорите, - велел он.
Сидя с Александром Семеновичем на верхней палубе парохода, дрожа от холода и голода (мама все эти дни почти не ела), она слушала про путч, про танки в Москве, про Белый дом. Слушала и наконец заплакала. Рыдала навзрыд на груди опешившего Александра Семеновича.
- Ну-ну, милочка, что вы так горюете? Не война пока. Не переживайте вы так. Мы с вами сейчас все равно бессильны.
Мама выплакалась и спустилась в каюту.
- Что случилось? - испугалась я.
- Путч, - радостно ответила мама.
Я не стала спрашивать, что это такое. Главное, что мама пришла в себя, ей захотелось жить дальше. В этот же день дядя Леша сказал, что больше не будет пить. А тетя Марина отлепилась от унитаза…
…Не помню, что было дальше, - пробел в воспоминаниях. Но каким-то образом мы очутились на пароходе и плыли на Валаам. С нами был старый мамин друг дядя Леша с женой тетей Мариной.
Мама ненавидит реки. Она любит море. Она сидела в шезлонге на верхней палубе и молчала - впала в ступор. Дядя Леша не просыхал. Тетю Марину безостановочно рвало. Мы останавливались в каких-то городах, пассажиры сходили с парохода, гуляли. Все, кроме мамы, дяди Леши и тети Марины. Я тоже уходила гулять, правда, этого никто не замечал.
- Ой, смотри, Машка на берегу, - опознал меня дядя Леша, выйдя «подышать» на палубу.
- Хватит пить, - ответила моя мама, - Машка в каюте, мы плывем.
- Как скажешь, - согласился дядя Леша.
Мы продолжали плыть. Было уже прохладно. Мама окончательно поселилась на верхней палубе, тупо глядя на берег. Дядя Леша продолжал пить. Тетя Марина в редкие минуты облегчения спрашивала, что я ем, что читаю, что мы уже проплыли и сколько нам еще осталось и что вообще происходит в мире.
- Мамочка, тебе плохо? - поднималась я на палубу и садилась рядом с мамой.
- Плохо, - соглашалась она. - Как там тетя Марина?
- Блюет.
- А дядя Леша?
- Пьет.
- Ты ела?
- Да.
Мама кивала и замолкала. Я уходила. Мне кажется, у нее была такая форма комы - от нервного потрясения. Видимо, дядя Леша с тетей Мариной хотели ей помочь и организовали эту поездку…
…Мама каждый день считала, сколько еще ей нужно пробыть в этом Богом забытом городе, чтобы обеспечить нам достойную жизнь в столице.
Аня, Ирина Валерьевна… Вернулись мы из-за меня. Я - семиклассница - ругалась матом, знала тюремный сленг, неплохо «читала» наколки и регулярно задерживалась на школьном дворе, где проходили драки - дрались кусками арматуры.
Что стало последней каплей? Я думаю то, что мама увидела мою расческу - я теряла волосы клочьями. А однажды утром у меня «посыпались» зубы. Хотя нет, не это… Врач сказала, что если я еще раз замерзну, у меня может не быть детей.
Мы приехали домой. Уже насовсем. В Москву.
- Вот моя деревня… пахнет сеном и говном… - говорила мама каждый раз, когда мы заезжали на такси в наш район.
Спали на раскладушках, без белья.
- Завтра мы все купим новое и красивое, - говорила мама, - все, что захочешь.
Мама успела купить кровать в мою комнату, новую школьную форму и торшер. На следующий день случилась денежная реформа - мамины перевязанные медицинскими черными резинками пятидесяти- и сторублевки превратились в… ничто.
Она сидела на полу, дергала нитку выключателя нового торшера и смотрела в стену. Несколько лет жизни, здоровья… все было зря…
- Мамочка, не плачь, я же с тобой, - говорила я и гладила маму по голове.
- Я не плачу, - отвечала она, - мне нельзя. Не остановлюсь.
Она действительно не плакала. Плакала я. За нее и вместо нее…
…Он звонил людям из записной книжки Ирины Валерьевны. Кто-то не сразу понимал, о ком идет речь, кто-то выражал соболезнования, но ссылался на занятость… Так и получилось, что только Олег Иванович положил две гвоздички на свежий холмик на кладбище.
- Это я виноват, - продолжал убиваться Олег Иванович. - Почему она это сделала? Я ведь ничего о ней не знал. Как мне с этим жить? Уже второй раз. Это мне расплата. Как жить-то?
- Так же как раньше. Вы забудете ее быстрее, чем кажется. И еще женитесь, - сказала моя мама.
- Больше никогда! После двух покойниц…
- Угу…
Олег Иванович, как и предсказывала мама, быстро нашел свой идеал женщины. Точнее, она его нашла - соседка. Помогала с похоронами, потом заходила - «подкармливала», да так и осталась. Правда, жениться он не спешил. Глядя на свою спутницу жизни, которая за обсыпанным мукой столом лепила пельмени или резала куриную грудку на оливье, он вспоминал халат, в котором отравилась первая жена, и юбку, в которой лежала на асфальте Ирина Валерьевна. Рисунок на халате помнил, помнил, что на груди был распахнут, что юбка задралась, а вот лиц женщин вспомнить не мог…
…Я пришла в музыкалку, а Ирины Валерьевны в классе не было. Я очень обрадовалась. Значит, меньше заниматься. Через полчаса я решила спросить, придет она или нет? Навстречу шла хоровичка. Она держалась за стену и шла очень медленно.
- Здрасте, а Ирина Валерьевна придет?
- Ой, детонька, - сказала, прислонясь к стене хоровичка, - Ирина Валерьевна никогда больше не придет. - И заплакала.
- Можно уходить? - уточнила я.
- А? Иди, детка, иди, помяни свою учительницу… и я помяну…
Я прибежала домой. На кухне с моей мамой сидел незнакомый мужчина.
- Это я виноват, - роняя голову на грудь, говорил Олег Иванович. Он был уже сильно пьян.
- Никто не виноват, - сказала мама.
- Да? - с надеждой спросил Олег Иванович. - Она была так одинока. Мне стало страшно. Я ведь тоже не по-людски поступил.
Олег Иванович шел домой после работы. У подъезда собралась толпа. Стояла «скорая». Он невольно поморщился от неожиданного препятствия - хотелось быстро в душ, поесть, лечь…
- Отойдите, сколько можно говорить? - убеждал людей участковый.
- Что случилось? - спросил Олег Иванович женщину.
- Из окна выбросилась. Дамочка, - охотно объяснила та.
- Зачем? - задал он глупый, но логичный вопрос.
Вместо ответа женщина сначала покрутила у виска, а потом постучала по горлу. Мол, одно из двух.
- А с какого этажа?
- С шестого.
- Насмерть? - опять глупо уточнил он.
- А то как же?
Олег Иванович не стал подниматься и говорить, что знает эту «дамочку». Он пошел назад, на работу. Но, уже дойдя до здания, развернулся и поехал опять домой. И уже со второй попытки сказал, что он - муж, что был на работе и так далее…