Чтоб нежность чувства сохранить - Мужчину нужно не только любить. Необходимо ещё и кормить
.Держи его в объятьях нежных. Корми как будто на убой .И будет он всегда с тобой.
…По вечерам Катя писала длинные письма Валерке - о том, что произошло в школе, о распустившихся ромашках, обо всем, что было важным и неважным. Ни одного письма она так и не отправила - потому что не знала адрес интерната, не было денег на конверт и марки. А еще потому, что хорошо знала - все письма читает лично директриса и только после этого, уже вскрытыми, передает детям.
Катя ждала письма от Валерки. Надеялась, что он ей напишет. Каждый день бегала к почтовому ящику, но письма не было.
Она не могла знать, что Валерка ей писал, но его мать сразу же отправляла письма в мусорную корзину, даже не читая, - была уверена, что такая переписка к добру не приведет.
Валерку Катя запомнила на всю жизнь. Так же как и его подарок - фарфоровую чашечку с тонюсенькой ручкой…
Глупости в нас настолько, насколько нам не хватает ума.
…Катя была согласна на все - на психушку, на побои, на издевательства отца, лишь бы вернуться к Валерке, лишь бы увидеть его хотя бы еще один раз. Увидеть, запомнить - какие у него были руки, какие глаза. Она закрывала глаза и представляла себе Валерку, близко-близко. У него были веснушки, совершенно точно. Только на носу и крыльях носа. Больше нигде. Конопушки она помнила, а цвет глаз - нет.
Она дала себе слово найти Валерку и никого больше никогда не любить. Ведь он был совсем не виноват! Это все мальчишки, которые его подзуживали. А она? Тоже хороша! Катя ненавидела себя. К тому же она начала комплексовать из-за своей груди, продолжавшей расти, из-за волос под мышками и на ногах, которые она боялась сбрить, а спросить у матери не осмеливалась. Она решила, что никому, кроме Валерки, не будет нужна. Никто на нее больше и не посмотрит, что было в принципе недалеко от истины. В новой школе Катю боялись как бывшую интернатовскую. Она была резкая, ничего не боялась, вела себя как уголовница - материлась, умела курить, дралась. У нее были свои законы выживания, по которым она жила. Она никогда никого не закладывала, за пущенную сплетню била нещадно. Не лебезила перед учителями. Ходила в том же коричневом платье, в котором приехала из интерната, и, если кому-нибудь из девочек приходило в голову сделать ей замечание или отпустить нечаянное слово, она снова пускала в ход кулаки. Катя была изгоем в классе. Одинокой, зачумленной девочкой, которой сторонились…
…Дома все оставалось как прежде. Мать работала, отец опять уехал на лечение в госпиталь. Катя была предоставлена сама себе - мать махнула на нее рукой. Она могла по три дня не появляться дома, мать бы и не заметила.
Кате было тоже все равно. Каждый день, каждый вечер, каждую свободную минуту она думала о Валерке. Она вспоминала, как они грызли семечки, как сидели на лавочке и разговаривали, как целовались. Катя держала в руках кружку и вспоминала ту самую чашечку, которую ей подарил Валерка. Держала в руках алюминиевую гнутую ложку и представляла, что держит ту самую десертную ложечку. Она ругала себя за то, что разбила, не сохранила подарок. Ругала за то, что уже не помнит Валерку так четко, как ей бы хотелось. Она скучала по нему, по интернатской жизни. Катя даже просилась у матери назад, в интернат, но мать посмотрела на нее как на больную.
- Тебе место в психушке, - отрезала Машенька и погрузилась в проверку тетрадей…
Грустное счастье одиноко.
Найтись бы.
…Для Кати это стало предательством, хуже которого не было. Это был позор на весь класс, на весь интернат. Это был удар от человека, которому она доверяла.
Больше Катя с Валеркой не разговаривала, хотя он и написал ей записку «Прости меня», которую она нашла у себя под подушкой. Подаренную Валеркой чашечку Катя растоптала, после чего собрала осколки в совок и выбросила. Ложечку она гнула, пока та не сломалась.
Она видела, что Валерка чувствует себя виноватым, что он сам не знал, как это получилось, но простить его так и не смогла. А еще она не могла понять главного - почему Валерка вдруг изменился, почему ее предал? Почему он поступил так же, как ее отец, - в один момент стал жестоким и готов был сделать больно? Грудь, кстати, у Кати болела еще месяц, синяк долго не проходил. И если Катя и собиралась простить Валерку, то боль в груди от малейшего движения рукой давала о себе знать и напоминала об обиде.
Хотя именно благодаря Валерке она вернулась домой.
На перемене все играли в любимую игру - кидались мокрой тряпкой, которой вытиралась доска. Катя не принимала участия в игре. Сидела за партой и делала вид, что читает. Тряпка - грязная, вся в меле, попала ей в голову. Она повернулась, чтобы посмотреть, кто бросил. Бросал Валерка. Не в нее, а в тщедушного Гарика, который присел и избежал удара. Катя сама себя не помнила. Она схватила чернильницу со стола и запустила в Валерку. Тот не ждал удара, и чернильница благополучно влетела ему в лоб, залив чернилами лицо.
В этот момент в класс вошла директриса.
- Кто это сделал? - спросила она, увидев своего сына, у которого из разбитого лба текла кровь, смешанная с чернилами.
Все показали на Катю.
Буквально через два дня за ней приехала строгая и суровая мать - из интерната ее исключили.
- Я не специально, я не хотела, - промямлила Катя, но ей никто не поверил…
…Постепенно они с Валеркой начали разговаривать, рассказывать друг другу о себе. Оказалось, что он такой же одинокий, такой же не нужный никому, как и Катя. Хотя она все равно считала его счастливым - Валеркина мама была рядом, он ее видел каждый день. Его не бросали. Однажды они с Катей даже поцеловались.
- Не бойся, я тебя не дам в обиду, - торжественно пообещал Валерка.
Для Кати, которая привыкла защищать себя сама, эти слова были все равно что признание в любви. Даже больше. Намного больше. Она была нужна Валерке, а Валерка был нужен ей. Они были вместе.
Это произошло на уроке географии, которую Катя продолжала ненавидеть. Они бегали по классу перед началом урока. У Кати было хорошее настроение, она гналась за Валеркой, который должен был повесить на доску карту. Катя бежала между партами и смеялась.
- Давай еще, беги! - улюлюкали мальчишки Валерке, который в последний момент уворачивался, перескакивал через парту. Катя никак не могла его осалить.
Краем глаза она заметила, что мальчишки показывают на нее пальцами и смеются. Она продолжала бежать, но чувство радости улетучилось. Что-то было не так.
- Беги! - подзадоривали Валерку мальчишки. - Пусть еще кружок сиськами потрясет! - Это крикнул кто-то из подхалимов. То ли тщедушный, вечно сопливый Гарик, то ли жиртрест Витька.
Катя остановилась как вкопанная.
- Ткни ее в сиськи! Ткни ее! - закричали мальчишки.
Валерка тоже остановился и изо всей силы концом скрученной карты ткнул Катю в рано развившуюся грудь. Ткнул так сильно, что Катя охнула и упала.
- Ура! Победа! - заорали мальчишки…
…Валерка был сыном директрисы интерната. Его побаивались, раз и навсегда признав лидером, хотя он спал в точно такой же комнате на шесть человек, на точно такой же кровати с проеденным клопами матрасом, ходил в интернатской одежде и точно так же, как и все остальные, воровал хлеб из столовой. Правда, у него в отличие от остальных детей водились деньги. Он покупал кулек семечек и грыз их на глазах у всех, смачно сплевывая шелуху. Иногда покупал бублик и делил его на равные части между своими друзьями.
Катя замерла с чашечкой в руках. Она никогда еще не получала подарков. Мать с отцом, с тех пор как она попала в интернат, не присылали ей ничего даже на Новый год. А из того, что Катя помнила, были козья ножка, подаренная отцом для черчения, и теплые рейтузы от матери. Никогда ей не дарили ничего красивого, ненужного и оттого ценного.
Катя каждый вечер разворачивала чашечку, любовалась ею, представляла, как будет пить из нее чай, держала в руках ложечку и засыпала почти счастливая.
А вскоре Валерка поделился с ней семечками, насыпав в ладонь целую горсть, они сидели на скамейке и лузгали их. С того самого дня больше никто не свистел ей вслед, никто не задирался, не лез в драку…
…Три года Катя прожила с клеймом «интернатская». Она привыкла к ненависти, к тому, что ее считают уголовницей. Тогда же она узнала, что такое первая любовь и первое предательство. Тогда же она стала ненавидеть людей и особенно отца. Его она ненавидела больше всех на свете. Именно из-за него она попала в интернат.
Катя рано начала приобретать женские формы. О том, что такое лифчик, она понятия не имела, да и не было ни у кого из девочек лифчиков. Все ходили в одинаковых коричневых тяжелых платьях, от которых начинался нестерпимый зуд по всему телу. На платье под мышками оставались следы от пота - белые, ничем не смываемые разводы. Соль въедалась в ткань намертво.
Она привлекала внимание мальчиков - сначала как партнер по играм, потом уже как девушка. Ей свистели вслед, Катя тут же рвалась с места и дралась с наглецом в кровь, на равных.
На Восьмое марта у себя под подушкой она нашла подарок - красивую чашечку с миниатюрной десертной ложечкой и записку: «От Валеры»…
…Интернатская жизнь мало чем отличалась от лагерной. Катя помнила, что в комнате жили еще пять девочек. Все носили одинаковую одежду, много работали - чистили картошку, мыли полы, пропалывали грядки на огороде. Четкий распорядок, все по часам. После такой монотонной, тяжелой работы не хотелось ни думать, ни мечтать. Было одно желание - добраться до кровати, упасть и забыться хоть на пару часов. Есть хотелось все время.
За полгода Катя научилась воровать, стоять на стреме, драться, быстро бегать.
Через полгода она сбежала из интерната и добралась до дома - голодная, еле державшаяся на ногах. Мать стирала во дворе белье.
- Мамочка, - кинулась к ней Катя и заплакала. Не хотела плакать, запретила себе, но не выдержала.
- Ты чего здесь делаешь? - Мать вытерла распаренные руки о фартук. В тазу лежали рубашки отца.
- Я домой хочу, - сказала Катя.
- Иди назад, - велела мать.
- Мам, я есть хочу.
- Вот дойдешь до интерната, там и поешь, - ответила мать и отвернулась.
Катя постояла еще и пошла на дорогу, надеясь, что мама окликнет ее. Но мама так и не позвала. Катя вернулась в интернат, где ее наказали - посадили на хлеб и воду на неделю.
То, что мать ее тогда даже не накормила, даже куска хлеба не дала, Катя помнила всю жизнь…
…Утром, когда она проснулась, мать сидела на стуле уже одетая.
- Ты поедешь в интернат, - сказала она.
- В какой интернат? - Катя ожидала любого наказания, но не этого.
- В обычный интернат. Собирай вещи.
- Зачем?
- Так отец велел.
- Надолго?
- На сколько надо, на столько и поедешь. Пусть государство тебя воспитывает, я больше не могу.
- Мам, прости меня! - закричала Катя. - Не отправляй меня в интернат! Я больше не буду!
- Это решено, - отрезала мать.
Катя прожила в интернате три года. Сначала она плакала почти каждую ночь, но потом привыкла. Там было много девочек и мальчиков, у которых, как и у нее, родители были живы. К некоторым даже приезжали, привозили гостинцы. К Кате мать ни разу не приехала, хотя она ждала ее каждый день…
…Два раза в год отец отправлялся в госпиталь на обследование - поправить здоровье и подлечиться. Ездил неизменно в теплые места - Туапсе или Майкоп. Возвращался всегда с арбузом. Огромным, спелым, который резал лично, ровными дольками, забирая себе на тарелку сахарную серединку.
- А можно мне серединку попробовать? - попросила однажды Катя.
- Нет, - ответил отец.
- Тебе жалко?
- Жалко.
Катя тогда не сдержалась:
- Мам, я тоже хочу серединку, хоть чуть-чуть. Почему он всегда ее ест?
- Ты совсем, что ли, страх потеряла? - Отец изменился в лице.
- А что я такого сделала? - чуть не закричала Катя. - Я просто попросила немножко серединки!
- Иди вон отсюда.
- И пойду!
Катя схватила с тарелки отца кусок, запихнула в рот и выбежала из кухни.
До вечера она бродила по городу, замерзла, проголодалась и с ужасом представляла, что будет, когда она вернется.
Дома стояла тишина, отца не было, мать спала. Катя пробралась на свою кровать, схватив на кухне кусок хлеба, и юркнула под одеяло…
…Катя географию ненавидела. Около карты ей становилось плохо в буквальном смысле слова - перед глазами плыло, накатывала тошнота, она еле держалась на ногах. Она знала, что за ошибку отец ее выпорет, но ничего не могла с собой поделать. На нее находил такой ступор, что она даже Москву найти была не в состоянии. Отец кричал, что она идиотка, дебилка, снимал со стены ремень и лупил ее, как сидорову козу.
Уже будучи взрослой, Катя пыталась понять происхождение этих приступов жестокости, агрессии и ненависти.
Однажды мать подала ему на ужин уже остывшую картошку. Отец вообще любил все горячее, обжигающее, чтобы шел дым или пар. Он схватил табуретку, ударил по столу, отломав ножку, и этой самой ножкой избил Машеньку. Та не сопротивлялась, считая себя виноватой - да, получила по заслугам. Так ей и надо. Эта покорность Катю удивляла, возмущала - она не могла понять, почему мама все это терпит. И главное, почему отец стал таким? Он никогда не пил, не курил. У него не имелось психических заболеваний, тяжелых ран, которые давали бы о себе знать…
…По вечерам Иван запирался в комнате и подолгу сидел с ручным арифмометром, что-то вычисляя, или поливал фикус, который возил с собой. У него не было друзей, к ним никогда не приходили гости, они тоже никуда не ходили. Катя не могла пригласить в дом подруг и не могла пойти сама - ее никто не звал. Да и отец бы не позволил.
Вся семья, то есть Машенька и Катя, жили по жесткому режиму, который нельзя было нарушать. Как в казарме. Они завтракали в одно и то же время, Катя должна была лежать в постели ровно в девять тридцать вечера и ни минутой позже. Она не могла даже включить свет, чтобы почитать. Отец вообще считал, что книги - это зло и ненужная прихоть. Он читал только газеты.
Помимо арифмометра и фикуса, у отца была огромная физическая карта Советского Союза, которую он возил за собой и вешал на стене в своем «кабинете». Когда у него было плохое настроение, он звал Катю, давал ей в руки указку и требовал перечислить все союзные республики со столицами, показать границы…